Сашка ч. 4 гл. 11-15

                11

          Тюрьма его ждала давно, так как путь, по которому шёл он, не мог не привести его в неё. Слишком упорно сворачивал он с пути, по которому шли сверстники  – кто в училище, кто в школу. Он видел их. Неужели издевательство мамочки с детских лет его оглушило?  Как же очнуться ему?
 
          В карантинной камере находилось тридцать пять   человек. Нар два яруса, слабый свет от лампочки над дверью, настороженные взгляды. Каждый был занят  собой - предстоящим следствием и судом. Никто ни с кем не сходился, опасаясь «наседки». Но если нужно было  выговориться, слушали, давали совет.
          Сашкино внимание привлёк сокамерник, который играл на гитаре, причём, хриплым голосом напевая. Его слушали, грустя и почёсываясь, иные вытирали слёзы. Одна песня всем нравилась, и он её исполнял по просьбе. Эта песня была о китайском болванчике. Сашка услышал её впервые. «О китайском болванчике, что покачивает головой, на протёртом диванчике я пою, умываясь слезой…» Печальная мелодия и хрипловатый голос завораживали здесь всех. Песня на время уносила заключённых от действительности,  словно разрушала тюремные  стены.
          Простуда дала о себе знать. Кашель и боль в груди привели Сашку в лазарет. Разболелся серьёзно, таблетки не сбивали температуру. Зато тюремный пожилой врач добрым был к нему, и, выздоравливая, Сашка попросил лист бумаги, на котором выразил чувство к врачу  стихотворением. Это был его первый стихотворный опыт.

                Лепиле имя Колечка.
                В больничке я лежал,
                Валялся я на коечке,
                Лежал и умирал.

                А он совал таблеточки,
                И шприц в меня втыкал,
                И с лаской малолеточкой
                Меня он называл.
   
Выздоровевшего Сашку отправили в камеру для малолеток. Девять подростков враждебно глянули на него. Один, долговязый, взял бесцеремонно  его за подбородок и грубо спросил:
          - Кто, откуда и за что?
          Сашка  отдёрнул голову, в руках держа  подушку, матрац, полотенце, кружку. Подростку его движение не понравилось. Но он убрал руку, хмыкнув. Сашка кинул матрац на нары. Потом сел и, глянув на долговязого, проговорил:
          - Легавые надоели с допросами, и ты мне мозги     клепаешь.
          Долговязый опешил. Остальные прекратили игру в карты и посмотрели на Сашку. Один, черноволосый и коренастый, грубо спросил:
          - Что сказал?
 - Что слышал.
          Сашка заметил, что в сторонке от сплочённой шайки сидят четверо; и их лица в процессе разговора   светлели. Сашкин матрац развернулся, и сокамерники увидели продукты, которые принесла тётя Аня.
          - Чего разговаривать с ним! - встал коренастый  и направился к новенькому.
          Но он миновал Сашку и подошёл к передаче.
- Клешню убери, паскуда! - заорал Сашка. Коренастый отпрянул. - Только прикоснись… - А дальше послышался отборный мат, который присутствующие вряд ли слышали. -  Домашняк долбанный, - заключил  Сашка трёхэтажную брань. - Башку каблуком расшибу!
          И тут четверо подростков подошли к Сашке, дав понять, что будут на его стороне.
          - Я вроде пошутить хотел, - буркнул коренастый, с презрением глянув на долговязого, присмиревшего.
          В атмосфере камеры витала новость: смена  власти.  Один из примкнувших к Сашке  –  не хилый пацан – ухватил долговязого за шиворот и, придавив его к стене, крикнул:
          - Скидай сапожки мои, падла! 
          И тот, не говоря ни слова, снял.  Четверо  пацанов сели возле Сашки.
          - За что сел? - один из сокамерников обратился к нему.
          - Подрезал такого, как тот, - громко сказал Сашка, кивнув на долговязого.
          - Чего киваешь? - голос прорезался у скинутого с трона главаря. - На вора в законе замахнулся,   поплатишься.
          - Кому гонишь! - расхохотался Сашка. - Кто   узаконил малолетку? Воровские сходки обходятся  без сопливых.
          Так как бывшие шестёрки долговязого предпочли продолжить игру в карты, не прореагировав на выпад новичка, то диалог на этом и закончился. А Сашка затеял пиршество, пригласив союзников и врагов. Долговязому тоже протянул кусок колбасы и хлеб. Скорчив непонятную гримасу, тот еду принял.
               
                12

          Медленно тянутся тюремные дни. Через десять дней баня, но на второй день все чешутся, раскатывая грязь. Долговязый усмирился. В маленьком тюремном государстве настала демократия: полы мыли по очереди, передачи не конфисковались, отменились игры, где проигравшего унижали. Так пролетело три месяца.
          И дождался Сашка суда. Кроме ножа,  предъявили ему ограбление буфета в школе. Сашка его не грабил, это дело Вадика с дружками, но он ел украденные колбасу и шоколад. Поэтому не заложил Вадика, а накатал признание, подумав, что за нож впаяют, а за воровство  попугают. Перед судом свиделся с тёткой Анной. Плача, она сообщила новость: арестовали Вовку за убийство. «И он покатился», -  подумал  Сашка. И заболела душа у него, ведь за убийство могут  и расстрелять.
          Буфет вылез Сашке боком: прокурор запросил три года за нож и четыре - за ограбление. Суд дал по совокупности шесть лет. Вадик присутствовал на суде; сидел туманный, верно, накурился. Когда прокурор обвинял Сашку в ограблении, он съёжился, опустив голову.
          Сашку перевели в другую камеру, к  взрослым, где ему предстояло ждать, пока не соберут этап малолеток. Звякнул засов, распахнулась дверь, за которой располагалась другая дверь, из стальных прутьев. На Сашку пахнула табачная вонь. Слева от входа располагались нары, справа, где был проход, стоял стол. Всего на двадцати пяти квадратах разместилось восемь человек.
          Увидев вокруг себя взрослых, Сашка приободрился. С нар приподнялся коренастый мужик, обладающий чёрной бородой. Поглаживая под нечёсаными лохмами шею и глянув  на  мальца  насмешливо, он сказал:
          - Проходи, гость! Сколь гостить?
- Шесть лет… за нож и за кражу в буфете.
- За нож,  как? – за хранение?
- Подрезал одного.
- Подрезал, а ещё государственная кража.  Шустрый. Лет сколь?
- Шестнадцать скоро.
- Пацан. Не переживай. Эй, тебе сколь дали? -  спросил  он  заключённого,  которому было не больше двадцати.
- Мне? Пятнадцать.
- А тебе? - обратился он к немолодому мужичку, чёрный свитер у которого свисал на шею.
          - Мне? - раззявил он рот в улыбке. – Всего двенадцать.
- Слыхал? – бородач похлопал  Сашку по  плечу. -  И я с третьей ходкой, двадцать отбыл. Ты малолетка –  половину не просидишь. А пока проходи, на серёдке место есть.
Сашка уложил матрац на дощатые нары, не зная ещё, сколько ему быть здесь. «Борода» был вором «в законе». Означало это то, что ему все в камере должны    были подчиняться. Он улаживал конфликты, и житьё зэков было относительно спокойным. А ещё он был балагур,  и,  не падая  духом, любил послушать других и сам потрепаться.
 Но однажды покой в камере был нарушен. Это случилось, когда впихнули в камеру блатного мужика – тоже «вора в законе». Кличка у него была «Пончик», хотя на пирожок похож он не был: коренаст, жилист. Ступив в помещение, он разразился бранью, и всем  понятно сразу стало: начнёт качать права. Такую рожу встретить можно редко; разговаривая с кем-нибудь, он глядел на собеседника так, что тот опасался за нос – не откусил бы. И шутки у него были злые. Здесь некоторые его знали. Войдя, он присел на нары к тому зэку, у которого свисал свитер на шею, и сказал:
          - Молодчина, худой, что не сдох.
 - Да и ты живой, Пончик, как ни странно.
Приветствия завершились. «Пончик» продолжал трепаться, косясь на «Бороду». Зэки его  слушали  –  кто  кивал, кто хихикал. Только немой и бывший бухгалтер, подрёмывали, отвернувшись. «Пончик» глянул на них.

В первое воскресенье, когда по коридору надзирателей ходило немного, «Пончик» предложил сокамерникам поразвлечься игрой в  «лису».  Игра эта проста: в матрац закладывались обувь и подушка, а зэку полотенцем завязывали глаза, и он хлестал матрацем по сторонам, пытаясь в кого-нибудь попасть. Это делали по очереди. «Пончик»  первым  взялся  «голить». Он завязал себе глаза и стал наносить  удары «лисой», причём, попадал лишь по немому и бухгалтеру. Но к «Пончику» подошёл «Борода» и, стянув с его глаз полотенце, сказал: «Хватит!»  «Пончик», метнув на него стрелы глаз, махнул рукой.   
          Вскоре отправился «Борода» по этапу. Вместо него  привели немого. Он был атлетом. Не зная о его глухоте, иные стали задавать ему разные вопросы. Он не реагировал. И лишь когда к глухому подошли несколько человек с обидой и окружили, он показал на уши; зэки, хмыкнув, отошли.

                13
 
Время в тюрьме тягостное, жизнь в ней зэки обустраивают, кто как может. В камере, где обитал Сашка, делились пайками честно. Если водились у кого-нибудь деньги, в местном ларьке брали конскую колбасу и серый хлеб, который был лучше тюремного; там же брали махорку. Когда возможность случалась, «подогревали» соседние камеры, забрасывая к ним «коня» - сплетали искусно из ниток от носок верёвку. При её помощи вели переговоры. Переговаривались и с помощью кружки, приставленной к стене или потолку. Администрация старалась пресечь связь: подельники могли перед судом договориться. Среди надзирателей нашёлся тип, который с помощью кружки стал выманивать у соседей продукты, умоляя «подогреть». Это он делал, когда зэков водили на прогулку. Но его уловку открыли, и воры поклялось закопать его, лишь только выйдут на свободу.
          Заметно сдал бывший бухгалтер. Бесконечный кашель его по ночам изводил. Он мешал спать, особенно Сашке, который лежал рядом. Но больному не выговаривали, жалея и понимая, что это может случиться здесь с каждым. Иногда зэки жаловались  надзирателям, мол, погибает человек, надо его подлечить, но те смеялись: таких в больничку не кладут. Приносили, правда, таблетки, но они не  помогали. И как-то увидели зэки на потолке паука. «К покойнику», - сказал кто-то. Этой ночью Сашка проснулся от хрипа; глянул на соседа, а тот весь дёргается. Сашка разбудил  сокамерников.  «Пончик» стал стучать в  дверь,  крича:  «Эй, пришлите врача – человек умирает!» Ответ был кратким: «Придёт утречком медсестра… Человека нашёл…» Так и просидели до утра у трупа. А паук болтался на потолке, пока не вынесли из камеры мертвеца. Вместе с покойным исчез и он. Перед обедом заместитель  начальника тюрьмы зашёл.
          - Посмотреть хочешь, сколько нас тут осталось? - сквозь зубы сказал «Пончик».
          Ответом ему был карцер. Вечером по кружке передали, что утром в туалете Сашку ждать будет записка. Когда Сашка взял бумажку и прочёл, в его глазах потемнело. Писал Вовка: « Братишка, прощай. Меня расстреляют». Плохо стало Сашке. Вспомнил отчаянные крики, обычно по ночам, душу леденящие, - крики заключённых, уводимых на расстрел: « Прощайте! Пацаны, про-о-щайте! Повели уже…» Залитый слезами, возвратился он в камеру. Даже надзиратель, глянув на него, качнул головой. Но в камере пытались успокоить: «Суда не было».
          Когда  возвратился «Пончик», зэки обступили его: теперь он был главным. «Пончик» сказал, что прощать тюремщикам смерть сотоварища ни в коем случае нельзя, иначе всех тут уморят. Предложил бунт. Но к вечеру снова посажен был в карцер. Стало понятно: в  камере «наседка». Кто? Похоже, новенький  –  спортсмен, мастер спорта по штанге. Ещё раньше настораживало то, что он получает часто передачи. Спортсмен пытался объяснить, что это от матери. Когда возвратился из карцера «Пончик», здоровяка поставили на колени и, держа за ступни и руки, колотить  стали  крышкой от параши. Видимо, спортсмену стало очень уж больно: он стал орать, клянясь, что никому и никогда. Тогда «Пончик» швырнул братве шнурок. Петлю накинули на шею, багровую от побоев, и начали душить. Понял здоровяк, что задушат, и прохрипел:
          - Я скажу…
          И рассказал, что уже год, как он завербован хозяином и по тюряге гуляет «наседкой».
          - Спускайте штаны! -  заорал  «Пончик»,  вращая  бешено  глазами. – Чего стоите?
Сашка стал свидетелем омерзительного зрелища. Зэки по очереди пристраивались к штангисту и    насиловали. И это продолжалось до тех  пор,  пока  от  туши не понесло вонью. Тогда на спортсмена стали мочиться. Бедолага взревел и на четвереньках дополз до двери. На его крик дверь открылась, и «наседка» вылез наружу, волоча за собой измаранные штаны. Это зрелище потрясло Сашку так, что он потом долго не мог  смотреть на зэков.

                14

          Часто узники травили анекдоты, которые   отвлекали хоть как-то от скуки. Каждый вспоминал своё. Но один зэк, тот, свитер которого свисал с шеи, молчал. Только однажды, когда все уже не могли ничего вспомнить, сказал:
          - Знаю я одну байку, но она не простая, она про воровскую сущность.
          - Трави про сущность, тоска загрызла, - отозвался «Пончик».
- Но байка длинная...
- Не тяни бобра за хвост, может, слушать нечего, - нетерпеливо крикнул «Пончик».
Рассказчик удобней сел и начал рассказ:
- Значит, вышел на волю вор. Топает по пыльной дороге, радуется. Уже города не видно, и две деревни уже позади. И захотел он похавать, а нет ничего. Известно, что вор не станет просить, скорей украдёт. Вошёл, значит, в село, стал по сторонам смотреть. Но село бедное, и украсть нечего. Подумал вор: « Как спать голодному?» Видит, что-то белеется вдалеке. Поспешил, и догнал старика. Похлопал его по плечу: «Здорово, пахан! Я сегодня не хавал, а у тебя за плечами торбочка; может, присядем, похаваем?». «Здравствуй, отрок», - с улыбкой ответил ему старец, продолжая шагать. «Что ж ты? У меня брюхо подвело, а ты, как чурка, скачешь. Сядем, пожрём! Или хочешь, чтобы я торбу твою схавал один?» Остановился тогда старик, глянул не старческими глазами на вора, и говорит: «Послушай, отрок, жара не спала, давай, дойдём до села, а там и перекусим, и в соломе поспим». Вор согласился. Идут дальше. Вдалеке показалось село. Но старик мимо прошёл. «Козёл  ты, а  не пахан, -  вцепился ему в руку вор. - Чего мозги сосёшь?» Старик руку высвободил и отвечает: «Как до копёшки дойдём, под ней и перекусим». Скрипнул вор зубами, соглашаясь. 
А старик идёт и посмеивается в бороду. Вору и невдомёк, что не простой это старик, а волшебник. И нарядился он в нищего, чтобы понять воровскую сущность. Но вот и копна. Подошёл старик к ней, подгрёб под себя сено, и лёг. «Ты торбу под головку не клади, - возмутился вор. – Давай-ка её мне, а сам дрыхни». «Мы её утром съедим, раб божий, -  ответил старик. -  Путь далёкий прошли, так что едой утром подкрепимся. А спать лучше натощак». Выругался вор, но, вроде, согласился.  – Тут рассказчик потянулся и  ноги спустил с нар:
          -Хватит, завтра продолжу.
          - Нет, трави, - упёрся «Пончик» и приказал шестёрке: - Забей ему «косяка».
          Свернул тот рассказчику козью ножку, набил махоркой. Рассказчик потянул пяток раз и продолжил:
          Уснул старик, храпит. А вор торбочку вытащил у него из-под головы, сожрал всё до крошки, и вином запил. Потом лёг на прежнее место и спокойно уснул.
          На рассвете старик его будит и спрашивает: «Признавайся, отрок, ты торбу съел?». Вор как закричит: « Нахалку шьёшь! Не брал, спал крепко!» «Не брал, понял я», - согласился старик.   
          Отправились дальше. Прошло ещё несколько дней. Старик собирал в пути милостыню, хлебом и прочим продуктом делился с вором, и, улыбаясь,  спрашивал: «Ну, сознайся, ты торбочку съел?» Бесполезно: вор  постучит себя по груди и: «Не брал».
          Достигли они царства. А там колокола бьют, люди  бегают, горят костры, и кричат бабы. «Какая беда случилась?» - спросил вор жителя. «Большая беда, - ответил человек. - Дочка у царя  умерла.  А вы и не знаете ничего? Указ царь издал – кто оживит его дочь, тому подарит он тут же полцарства». «Слушай, - толкнул локтем вор старика, - видно, царь спятил от горя: кто дохлую оживит?» Старик же выходит вперёд и возвещает: « Я царевну оживлю!»  Вор  зашипел: «Зачем врёшь? Жить надоело?» Но старик сотворил молитву и принялся за дело: попросил принести корыто, наполненное водой, и топор. Положил на землю царевну и рубить стал – рубит, и бросает куски кровавые в воду. Толпа заахала, царь в обмороке. Вор поглядывает, куда смыться. Но старик спокойно продолжил - кинул щепотку порошка в корыто и помешал. И вдруг части царевны срослись, и она открывает  глаза  и  смотрит  на  себя с удивлением. Батюшка-царь очнулся и прижал крепко к груди её.
          Стал царь старику предлагать полцарства. Вор этому обороту дела обрадовался, сотоварища обнял и говорит:  «Даёшь, пахан, бери полцарства, попьём  и  пожрём от пуза». Но старик гордо ответил царю: « Не надо мне полцарства, дай лучше лопату». Вор, как бешенный закричал: «Государь, он шутник» Да где там - старик упёрся и стоит на своём. Получили, значит, они лопату, и пошли дальше. Вор кричит, чтобы лопатой этой старик себе вырыл могилу, что лучше бы коня с телегой попросил, не били бы ноги.
          И добрались они до другого государства. А там такая точно история – у царя дочь умерла. Верно, пошёл мор на царевен. Царь, конечно, в слезах, и обещает за оживление дочки полцарства. Старик всё повторил. «Забирай полцарства!» - шепчет вор. Но старик кланяется царю и своё: «Мне не надо полцарства, дай  лучше мне ещё одну лопату». Идут, вор, конечно, из себя вышел: «Такого дурака свет не видал! Воровать не даёшь, сухой хлеб грызём. Вина попить, сала пожрать вволю не хочешь». А старик отвечает: «Не бранись, раб божий – это грех. Помоги тащить мне лопаты, они   пригодятся». «На хрена, скажи, мне лопаты? Я на каторге ими вволю накопался. Если только могилу тебе вырыть, змей!» Покачал старик головой и потащил лопаты сам.
          Добрались они до следующего царства. Ну, а там такое точно горе. Только не успел старик вперёд выйти, как вор схватил за руку его: « Хватит дуру гнать! - я буду воскрешать, дай порошок!». Дал старик порошок ему, и вор вызвался царевну оживить. Делал всё так же: на куски рубил, и, плюясь, в воду кидал, и сыпнул порошок. А толку нет... «Поднимайся, сестрёнка, - стал умолять вор. – Встань, и делу конец: я  полцарства возьму, а ты жениха выбирай». Никакого толку. Забеспокоился вор, зло шипит в корыто: -  «Вставай, сучара, конец приходит!» Затряслись ноги и руки у него. Толпа зашумела. Разгневанный царь приказал привязать вора к столбу и под ним костёр разжечь. Потянули его к столбу, сучьев набросали. Вор озирается, старика ищет. А того нет. Сучья затрещали, огонь к ногам вора подбирается. И тут увидел он старика, кричит: «Бать, подними сучару, век не забуду!»  А старик отвечает: «Ладно, спасу, если признаешься, что торбу мою ты съел». «Какую торбу? Скорей освобождай – пятки трещат!». «Сознаешься, освобожу». «Всё, конец… Не ел я, падла, торбу твою, чтоб ты сдох…» Завоняло  жареным.  Вор поник головой, и приготовился смерть принять. «Погасите огонь! - закричал старик. - Я оживлю». Залили огонь. Старик что-то пошептал над корытом, рукой помахал, и поднялась царевна, к отцу затрусила. Понятно, вора отвязали. Он от боли корчится. Старику предлагают полцарства. Глянул старец на вора, а тот корчиться перестал, слушает. «Не нужно нам полцарства, а вели торбу наполнить доброй закуской и вином». С облегчением вор вздохнул, верно, подумал: « Ну, хоть так».
          Помог встать ему старик, и пошли они дальше. Вор от боли зубами скрипит. Сделали у чащи привал. Царскую снедь вор за обе щеки закинул, вином запил. А старик не пьёт, не ест, а прохаживается, да ощупывает лопатой землю. «Сядь, не мельтеши, - не выдержал вор. - Не то по башке долбану!» «Да ты, раб божий, лучше копать мне помоги». « Ну, ты озверел! - ответил вор. – Рой могилу, там я тебя и зарою!» Но вдруг что-то звякнуло по железу. Вор, хоть и пьян был, но заинтересовался. Смотрит, вытаскивает старец из ямы горшок, а из него на траву монеты золотые посыпались. Много! «Молодец, батя! - закричал вор. - Не напрасно, значит, с тобой я якшаюсь! Давай богатство делить!» И стал деньги старик делить. Разложил  монеты  на  три  кучи.  «А кому третья куча?»  - спросил вор. Старик  хитро ответил:  «Тому, кто мою торбу съел». «Батя, так это я же её схавал!» Сказал и вторую кучу монет пригрёб к себе.

                15

          Сашка услышал:
          - Ерёмин, с вещами на выход!
          Его ждала неизвестность. А пока что знакомая камера для малолеток, которым предстоял этап. Здесь увидел он и тех, с кем сидел до суда. И долговязого. Тот глянул в сторону Сашки и зашушукался с соседями. «Нужно быть на чеку» - подумал Сашка. В десять утра открылась со скрипом дверь камеры. Приказали строиться в коридоре. Пересчитали. Тридцать человек. Автомобиль, вокзал. Перед поездом заключённых заставили сесть на корточки, предупредив:  «Шаг влево, шаг вправо, прыжок вверх – побег, подстрелим без всякого предупреждения». У каждого с собой в котомке булка хлеба  и  две селёдки.
          Состав ехал долго, с остановками. Охранники – молодые солдаты, все из Средней Азии. До чего злые! Кружки воды не выпросить. А от солёной селёдки пить хотелось очень сильно. Да и вагон не проветривался. Жара, духота.
          Привезли в Свердловскую тюрьму. Завели в полутёмную камеру, свод которой поддерживали   колоны. Но оглядеться не успели: через два дня  снова застучали колёса по стыкам, и тюрьмы замелькали. Сашка даже стих сочинил: «Как птицы, полетели километры. А что же там, в неведомом краю? Судьба моя… Как громко воет ветер. Куда он занесёт судьбу мою?».
          Тюрьмы, где пришлось побыть Сашке,  друг от друга отличались. Например, в Омске тюрьма мрачная,  в Вологде – голодная, в Кирове – сытая. Но, наконец, и финиш. До зоны добрались на пароме, пересекли Северную Двину. Когда подвели вымученных за дорогу заключённых к вахте, обратил Сашка внимание на хлопчика, его примерно возраста, который с охранником  разговаривал дружески. Сашке картина  понравилась. Спросил у хлопчика: «Как тут?» Тот ответил: « Учись, ходи на работу, распорядок выполняй – тогда можно здесь жить».

          Выкупали, одели, накормили и раскидали по отрядам, которые располагались в рубленных двухэтажных бараках. Восемь спален в каждом. Один барак на два отряда. Командовал отрядом  назначенный бригадир. В отряде, куда поместили Сашку,  бригадиром был Зуев Боря. Кликуха - Борюля. Рост средний, лицо деревенское – простодушное, конопатое. Косил под дурака, однако хитёр был, как дьявол. По  морде мог дать, ничуть не разбираясь. А разберётся – похлопает по плечу и с поклоном,  как  шут,  извинится. Смотришь – колотит следующего. Но ни разу не замахнулся он на пацана лет шестнадцати, хоть тот подсмеивался над ним. Этого пацана малолетки  называли Сан – Санычем. Ещё он был хозяином старой гитары, на которой вечерами играл, дёргая за одну только струну, пытаясь вымучить мелодию из какого-нибудь кинофильма. Когда Сашка спросил, почему он обходится одной  струной, ответил, что другие струны не звучат. Сашка взял гитару, подтянул струны, и запела она так, как, наверно, ещё никогда не пела. «Ух ты!» - вытаращив глаза, только и произнёс Сан–Саныч. И тут же приклеилась  к Сашке  кличка  «Гитарист». 
          Долгими вечерами бегал Сашка пальцами по струнам в окружении слушателей. Однажды в спальню зашёл парень; он, молча, послушал  Сашкины  мелодии и, схватив его за рукав, повёл в музыкальную комнату. Она, кстати, соблазняла давно Сашку текущими оттуда музыкальными звуками. Руководителем оркестра был парень, играющий на гитаре и носящий солидную кличку «Полковник». Молодой же человек, который привёл Сашку в музыкалку, был пианист  Вова  Зверев – душа музыкантов и председатель Совета колонии. Стройный, высокий, сероглазый, он носил кличку  «Хося». 

          В те дни готовился концерт. Второй месяц неотлучно репетировал  оркестр. Несмотря на то, что   Сашка тоже оказался в нём, ему дневную норму  распиловки дров ничуть не сократили. «Хося», подумав, сказал: « Подыщем работу полегче». И послал Сашку к Лавреньтичу – мастеру. Мастер, седовласый, мордастый, к Сашке подкатившись,  загнусил:
          - Зверев прислал? Чего он задницу за тебя дерёт? Зверев… Кто такой? Подумаешь, отец в министерстве. Дудки тебе, - он поднёс фигу  Сашке к носу. - Вон пошёл!
          Сашка отшатнулся, но услышал:
 - Завтра приходи.
 Низко понурив голову, пришёл Сашка к Звереву, владеющего маленькой, но отдельной комнаткой. Тот сидел за столом и писал письмо.
          - Сашок, сходил к мастеру? – спросил он, продолжая писать.
          - Был, - махнул Сашка рукой.
 - Вижу, не понравился он тебе. Орал?
 - Орал.
 - Про министерство что-нибудь говорил?
 - Говорил.
 - А что мне двадцать и пора гнать во взрослую командировку?
 - Про это нет.
 - Скажет ещё. Ты плохо в людях разбираешься. Лаврентич – милый человек. Сам в этом убедишься завтра.
 Утром, на другой день, вошёл Сашка в кабинет  мастера в сопровождении Зверева.  Мастер  встретил их улыбкой и сказал Звереву:
 - Володя, твою просьбу помню. Будет твой в конторе щёлкать на счётах.
 Выйдя за двери, Зверев криво улыбнулся:
 - По-другому не могло и быть: я дочь его в Москве на литфак устроил; конечно, не я, а батя, только это ведь всё равно. Артачиться начнёт, можно обратный  ход ей сделать. Но я и сам в авторитете. Посидишь, увидишь.