Размышления одной домохозяйки

            I

Вскипает чайник. Полночь без пяти.
Мерцает серым глянцем телефон.
Пришло уведомление: «В пути».
В соседней комнате — немой покой.
Там трое спят. Попробуй их спасти.

От сквозняка... Чей подростковый быт
разбросан: кеды, худи, самокат,
багет в надкусах, на столе — магнит.
А на сушилке, вытянуты в ряд,
прозрачны на просвет, носки висят.

Три остряка. Три сердца. Три ума.
Я тру кастрюлю губкой добела,
как будто смыть хочу глухую тень
чужой вины, что на детей легла
за этот сумасшедший, долгий день.

Все гуще заоконная сурьма
стирает грани спального угла.
Пока макроструктуры на года
кроят холсты предательских затрат, —
по ком опять гудят колокола?
И шрамы на земле в ночи болят?

Каков твой дух — таков и сопромат.
И здесь, внутри домашнего ковчега,
где желтый конус лампы режет тьму,
компьютер починяя на лету.
мой старший правит матрицу саму.

Былых прожектов выцветший анамнез
он не берет ни в долю, ни в расчет.
В глуши программ, где знаки как орнамент,
он пишет код. Прозрачных истин свод.

Он пишет ключ. Сквозную траекторию,
неизменяемый, как заповедь, пароль,
чтоб возвратить в запутавшийся город
любовь и кротость, как земную соль.

Он в алгоритм вплавляет сострадание,
где всякий шов — взаимное «прости».
И сквозь экраны, затаив дыхание
в надежде на прощение в пути,
всяк отзовется выдохом одним,
и каждый ощутит, как он храним.

И этот разум, собранный из цифр,
из недр, разорванных до самой схимы,
сквозь камнепад, лавину и огонь,
из-под обломков глыб, как исполин,
опустит осторожно на ладонь
живую душу, вырвав из руин.

              II

Мы созидаем. Нас осталось мало.
Но над остывшей сложностью земной
полоска дальних гроз металлом алым
над рваной раной неба воспылала,
врачуя высь над общею бедой,
легла мостом над темною водой.

А средний мой… Вчерашний реферат
забыт в пробирках, излучая свет.
Он укротит безумных клеток шквал,
и микроскоп отыщет тот ответ,
которого слепой наш век так ждал.

Помчит ли в шторм его экраноплан
туда, где даль и строгая наука,
где судно-мысль прорежет ураган?
стихии пласт расколот и распахан,
но глубь пучин, не знающая страха,
вручает пульс его мужским рукам.

Там в бездну тихо упадет фосфат,
чтобы планктон взорвался бурным ростом,
сквозь фильтры выдыхая фотосинтез —
подводный сам себе биофорпост
среди глухих полуночных приливов,
вдали от строгих северных берёз,
осиновых тростин лесных массивов...

Там — мужество, не знающее страха,
чтоб бьющий из разломов ультрасплав,
замкнувший дно в природный автоклав,
не выжег разум дерзких аргонавтов

Там, где бурлит смертельная среда,
и сквозь металл критический флюид
в четыре сотни градусов кипит,
под толщею скрежещущего льда,
где плотность - запредельная давильня,
сокрыт секретный шифр экстремофилов.

Штурмуя тот глубоководный схрон,
в разломах плит, где бьют вулканы дна,
прошив лучом космический зазор
туннелей и спиралей — до ядра,
они вскрывают лазерный затвор,
где из базальтов высится стена,
чтоб отыскать фермент для редких форм,
распутать ДНК немой узор,
продлить детей и предков кровный спор,
вернув права всему, что дышит миром...

               III

А младший... Марс на карте золотой
уже расчерчен. Хватит красных зон!
Он выведет упрямое зерно,
чтоб рожь росла, ломая горизонт,
там, где руда да охра, и темно.

Голодный край забудет свой кошмар,
когда колосья встанут на песке
чужой, железной, ледяной земли...
И стынет чашка в маминой руке,
пока на стапелях ждут корабли.

             IV

И в унисон дыханию этих трех,
о керамоплиточный порог
сечется мелко морось лжевесенняя...
А в доме — тишь, посуда и горох
для оливье к обеду в воскресенье.

Любого генокода и страны,
без лишних лозунгов и без знамён —
Жизнь бесконечна. Дети спасены.
И злак взойдет на склоне неземном...
И этот хрупкий, беззащитный сон.
                —---------------