Леонард и женщины

***

Я снял пиджак, повесил на стул,
Зажег огарок свЕчи.
Господь молчит — я не уснул,
А ты ушла под вечер.
На кухне кофе горький пил,
В щелях половиц — утраты.
Я так твой голос не забыл,
Как будто виноватый.

Скажи мне, где порвАлась нить,
Связавшая нас с Ним?
Я научился не просить
О том, что не храним.
Мы пели «Hallelujah» в лад,
Но лопнула струна.
Теперь в карманах мелочь — ад,
А рай — не про меня.

Я пил вино из жестяных
Банок на мостовой.
Я клал на алтари святых
Осколок резкий твой.
Зачем Ты дал мне этот дар —
Любить, когда не ждут?
Мой Бог похож на перегар,
А люди — просто жгут.

Так выпьем, друг, остатки тьмы,
Покуда свет не смыт.
У каждого свои холмы,
Где медный крест разбит.
Я не прошу менять канву
Или делить приговор.
Я просто в комнате спою,
Где ты забыл свой вздор.


Действующие лица:

ЛЕОНАРД — мужчина за семьдесят, но в нем чувствуется твердость нестареющаего ироничного пророка. Костюм, шляпа, микрофонная стойка посреди комнаты.

СУЗАННА — собирательный образ. Может быть, Сюзанна Вердаль, а может — просто голос из прошлого.

АДЖАНИ — певица, композитор и пианистка, которая сотрудничала с Леонардом Коэном.

ДЖЕНИС — американская рок-певица, автор песен.

МАРИАННА — муза.

ДЖОН — музыкальный продюсер.

ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ — иногда это Бог, иногда диспетчер, иногда просто шум времени.


Сцена 1. Гостиница в Монреале. Зимний вечер.

Номер дешевого отеля. На столе пишущая машинка, пустая бутылка из-под вина, чашка с застывшим кофе. В углу — гитара в чехле, похожем на гроб. С улицы пробивается свет неоновой вывески «MOTEL».
Леонард сидит на краю кровати, снял ботинки, но галстук не ослабил. В руках — маленький блокнот. Он что-то пишет, потом вырывает лист, сминает и бросает в угол. Там уже целая гора таких комков.

ЛЕОНАРД (в пустоту):
Я мог бы сказать, что это вдохновение. Но вдохновение — как та женщина с окраины: обещает все, приносит с собой слезы и уходит до рассвета. (Пауза.)
На самом деле, у меня просто болит спина. И Бог молчит уже три дня. Это много. Обычно он молчит дня два, потом посылает какую-нибудь ворону или разносчика пиццы со случайной фразой.
Он встает, подходит к окну. Раздвигает грязные шторы. Видна снежная улица и фигура в пальто — женщина стоит под фонарем, лицо скрыто.

ЛЕОНАРД (тише):
Сузанна? Нет. Сузанна умерла в моих стихах еще в шестьдесят седьмом. А здесь просто чья-то тень, которую я дорисовал своим одиночеством. (Отходит от окна.)
Ты пришла? Я знаю, ты пришла. Не прячься за пятым актом.

В комнате никого нет, но Леонард говорит так, словно напротив него сидит старый друг.

ЛЕОНАРД (тихо):
Ты меня слышишь?

ГОЛОС СУЗАННЫ (из-за сцены, мягкий, как старая пленка):
Ты все еще носишь этот пиджак. Заплата на локте — я ее помню. Ты не чинишь вещи, Леонард. Ты заклеиваешь их стихами.

ЛЕОНАРД:
Стихи — это скотч для души. Они ее держат, пока не промокнут. А промокают они от первого же настоящего дождя. (Садится за пишущую машинку, вставляет лист.)
Мой продюсер говорит: «Леонард, напиши что-нибудь попсовое. Про любовь. Но чтобы можно было танцевать». А я не умею танцевать. Я умею стоять на сцене, как сломанный метроном, и ждать, когда зал перестанет дышать.

Он начинает печатать. Медленно, с паузами. Звук клавиш — как редкие выстрелы.

ЛЕОНАРД (читает вслух):
«Ты взяла мою боль
И повесила на верёвку
Вместе с мокрыми простынями.
Уймись — сказал я ветру.
Ветер сказал: это просто сквозняк».

Он снова комкает лист. Кидает в угол. Смотрит в потолок.

ЛЕОНАРД:
Господи, если Ты есть — пошли мне знак. Но не гром, не ангела. Просто чтобы кофе не остыл. Или чтобы эта женщина под фонарем обернулась и оказалась... не Сузанной.

В дверь стучат. Один раз. Коротко.

Леонард замирает. Резко оборачивается.

ЛЕОНАРД:
Входи. Здесь все равно ничего не охраняют. Ни вещи, ни тайны.

Дверь медленно открывается. Света из коридора почти нет. Видна лишь рука — женская, с тонким браслетом.

ЛЕОНАРД (почти шепотом):
Сузанна... Это действительно ты? Или просто очередной куплет?

СУЗАННА (входя, уже видна ее тень на полу):
Я то, что ты никогда не допишешь. И поэтому вечно живое.

Свет становится ярче. Слышен звук старого фортепиано — одна нота, которую зажали педалью.

ЛЕОНАРД (не вставая):
Ты выбрала скверную погоду для визита с того света.
В Монреале снег, как старость, — все заметает без счета.
Садись. Только стул шатается, как моя вера в пятницу вечером.
Что принесла? Не новую строфу? Не чай? Не сладкие крекеры?

СУЗАННА (садится напротив):
Я принесла тебе тишину, которую ты распродал за аккорды.
Помнишь, мы плавали в гавани, где корабли были очень покорны?
Ты тогда говорил, что молитва — это когда никто не слушает кроме воды.
Теперь твои слушатели платят. А вода ушла. И твои следы.

ЛЕОНАРД:
Вода ушла? Я и не заметил. Я привык к пересохшим колодцам.
Когда ты поэт — то даже тишина умеет смеяться над пропойцей.
Знаешь, меня недавно спросили: «Что ближе к истине — джаз или ария?»
Я ответил: «Трещина в колоколе, когда он звонит “Ave MАria”»

СУЗАННА:
Ты все такой же. Пиджак нараспашку, в глазах — недостроенный храм.
Ты славишь разрыв, но при этом клеишь осколки по швам.
У тебя в песнях Бог — это старый официант с подносом из жести.
Он приносит счет, но ты говоришь: «Запиши на мой крест, если есть где».

ЛЕОНАРД:
А ты? Ты стала мудрее или просто устала бояться?
Помнишь ту ночь, когда я сказал: «Между нами — пол-Европы в грЯзи»?
Ты засмеялась и выключила свет. И мир перестал расширяться.
Это было лучше, чем все мои песни о дикобразе.

СУЗАННА:
Я не стала мудрее. Я стала короче. Моя тень умещается в спичечный коробок.
Я храню там твой недописанный роман и один неотправленный вздох.
Знаешь, что сказал мне твой раввин на прошлой неделе во сне?
«Лео поет, потому что не может молчать. А молчать — это быть на коне».

ЛЕОНАРД (смеется):
Мой раввин? Он умер в семидесятом. Ты слышишь мертвых?
Или это я умер, и все, что я вижу — лишь фантик от съеденных лет?
Скажи мне правду, Сузанна. Ты — настоящая? Или просто куплет?

СУЗАННА (встает, подходит к окну):
Я та нота, которую ты забыл, когда настраивал гитару.
Я сухая ветка, которую ты сломал, когда испугался.
Я ошибка в твоей песне, которую все принимают за дар.
А теперь ответь мне, Леонард: почему ты носишь этот старый галстук?

ЛЕОНАРД (тоже встает, снимает галстук):
Потому что без якоря корабль превращается в щепку для чаек.
Потому что я обещал одной женщине в шестьдесят третьем, что буду носить его, даже если рай заперт на гаечный ключ.
Она сказала: «Любовь — это когда больно, но ты не кричишь, а поешь».
Я тогда не понял. А теперь понял... Когда она ушла за алюминиевый дождь.

Пауза. Сузанна оборачивается. Их разделяет метр и сорок лет.

СУЗАННА:
Ты готов услышать мое настоящее имя? Не то, которое дали при рождении,
а то, которое ты шептал, когда думал, что я сплю, на греческом и на иврите?
Тебя зовут не Леонард. Твое имя — «Струна, которая знает, когда нужно лопнуть, но терпит».
А мое — «Тишина после того, как струна лопнула». Мы квиты.

Она протягивает руку. Он не берет, а накрывает своей ладонью воздух между ними.

ЛЕОНАРД:
Я напишу про это песню завтра. Или через год. Или никогда.
Ты знаешь, я мастер откладывать то, что нельзя отложить, — как смерть или утро.
Но сейчас я хочу попросить тебя об одной невозможной вещи:
(пауза) Останься. Хотя бы до конца этого стиха.

Сузанна улыбается, делает шаг назад.

СУЗАННА;
Стих уже кончился, Леонард. Посмотри на свои руки.
Они сжаты. Разожми их.
Я всегда буду там, где рифма встречается с губостью пустой бутылки.
Ты искал Бога в женщинах. А Бог искал тебя в паузе между двумя женщинами...

Свет медленно гаснет. Леонард остается один, стоит, опустив голову. Слышен звук, как будто кто-то перебирает струны невидимой гитары.



Сцена 2. Тот же номер. В углу стоит пианино. Света больше, но он желтый и больной.

Леонард сидит за пишущей машинкой. Перед ним — пустая страница. Он смотрит на нее уже десять минут. В дверь не стучат — она просто открывается.

Входит Аджани. Ей чуть за двадцать, за спиной — рюкзак. Она не похожа на привидение. Она слишком реальна для этой комнаты.

АДЖАНИ:
Ваша дверь не заперта, мистер Коэн.
Это опасно. Воры унесут тишину,
а она, кажется, единственное, что у васосталось
после той зимы с призраками.

ЛЕОНАРД (не оборачиваясь):
Воры не крадут тишину.
Они крадут надежду. А надежда
у меня давно на поводке,
как старая собака, которая забыла, зачем гавкать.
Ты кто? Новая певичка из хора?

АДЖАНИ:
Меня зовут Аджани. Я пела вашу песню «Аллилуйя».
Ту партию, где голос падает в пропасть,
но не разбивается, а учится летать.
Джон Лиссауэр сказал мне: «Поезжай к нему. Он пишет черные дыры.
Ему нужен тот, кто их подсветит изнутри».

Она снимает рюкзак, садится за пианино, не спрашивая разрешения. Берет один аккорд. Грязноватый, но живой.

ЛЕОНАРД (поворачивается, смотрит на нее):
Ты играешь так, как будто у тебя есть будущее.
Это раздражает. Будущее —
это комната, из которой вынесли всю мебель,
а ты все равно пытаешься танцевать.

АДЖАНИ:
А вы поете, как будто у вас есть прошлое,
которое можно переписать. Его нельзя изменить.
Можно только спеть на одну ноту ниже,
чтобы оно звучало, как прощение.

Пауза. Она играет еще несколько аккордов. Медленно, как будто ищет что-то в темноте.

ЛЕОНАРД (встает, подходит к пианино):
Откуда ты знаешь про прощение?
Тебе двадцать пять. Твои раны еще пахнут молоком.
Мои уже пахнут формальдегидом.
Я прощал столько раз, что забыл,
зачем вообще было обижаться.

АДЖАНИ:
Мне уже двадцать пять, Леонард.
Я пела в джаз-клубах, где мужчины плакали в виски,
потому что их жены ушли,
а дети ненавидят их за то, что они не умерли.
Я знаю про прощение все.
Оно — как настройка пианино.
Ты думаешь, что инструмент фальшивит,
а на самом деле — твой слух сломался.

Она нажимает на клавишу «до». Звук чистый, долгий. Леонард хмыкает в кулак и отходит.

АДЖАНИ (продолжает):
Послушай. Эта нота не врет.
Она просто вибрирует, как атом в одиночестве.
Ты ищешь Бога в женщинах,
а они уходят, оставляя тебе только запах духов и счета из мотелей.
Но я не уйду. Не потому что я люблю тебя.
Я еще не знаю, люблю ли...
Я не уйду, потому что твоя музыка —
единственное место, где мои пальцы перестают дрожать.

ЛЕОНАРД:
Ты опасна. Ты говоришь, как я,
когда мне было двадцать пять.
Но я уже не помню того себя.
Тот парень умер от передозировки надеждой.
Остался только я такой. Усталый. С бритвой в аптечке.
И с этой чертовой машинкой...

АДЖАНИ (поворачивается к нему):
Тогда давай напишем что-нибудь вместе.
Ты — слова. Я — музыку.
Твои слова, как осколки стекла.
Мои ноты, как бинт...
Мы сделаем так, что слушатель порежется,
но не заметит этого до последнего аккорда.

Она начинает играть мелодию. Простую, гипнотическую. Леонард закрывает глаза.

ЛЕОНАРД (поет тихо, как во сне):
«Мы сидим на краю кровати,
как два контрабандиста, которые везут
пустые чемоданы через границу.
Внутри — только тишина.
Но она тяжелее золота».

АДЖАНИ (продолжая играть, подхватывает):
«И ты говоришь: "Спой мне что-нибудь,
чтобы я вспомнил, как дышать".
И я пою. И в моем голосе —
твоя молодость, которую ты засунул в конверт
и отправил по адресу "никому"».

Мелодия становится громче. Сцена наполняется звуком, как будто стены начали дышать.

ЛЕОНАРД (открывает глаза, смотрит на нее):
Аджани. Это имя звучит как гавайский ветер.
Ты прилетела с островов, чтобы спасти тонущего поэта?
Я плохо плаваю. И вообще не верю в спасение.
Но в твоих аккордах есть что-то...
Что-то, что не дает мне дописать завещание.

АДЖАНИ:
Я не спасаю тебя, Леонард.
Я просто играю. А ты слушаешь.
В этом и есть наша работа —
быть друг для друга зеркалом,
в котором видно не лицо, а душу.
А душа у тебя, я знаю, все еще поет.
Просто очень тихо. Почти шепотом.
Но шепот — это тоже голос.
Особенно когда все остальные кричат.

Она перестает играть. Тишина.

ЛЕОНАРД (протягивает руку, касается ее плеча):
Останься. Не навсегда...
Я не умею просить "навсегда".
Останься на эту песню.
На одну. Ту, которую мы только что придумали.
Я назову ее «Блюз для невидимого Бога».
А ты назови ее... как хочешь.

АДЖАНИ (улыбается, кладет свою руку на его):
Я назову ее «Первый день, когда я перестала бояться темноты».
Потому что темнота — это просто место,
где еще не зажгли свет.
А свет у нас теперь есть. Твои слова. Мои пальцы.
И эта комната, которая перестала быть мотелем
и стала… домом.

Она снова начинает играть. Теперь мелодия светлее. Леонард берет блокнот и пишет. Больше не комкает. Свет медленно затухает, оставаясь только на пианино... И две тени, которые сливаются в одну.



Сцена 4. Нью-Йорк. Коридор и лифт отеля «Челси».

Леонард, в мятом пиджаке и шляпе, возвращается после ужина. Один. Внутри него — пустота, которую не заполнить ни виски, ни стихами. Он заходит в кабину старого лифта. Двери не спешат закрываться.

На сцену выбегает Дженис — рыжая грива, бусы, кожаная куртка, запах виски и сигарет. Она слегка не в себе, но не от алкоголя — от жизни, которая кипит внутри нее слишком сильно.

ДЖЕНИС (задыхаясь, скорее от возбуждения, чем от бега):
Секунду! Черт, эта штука вечно торопится уехать без меня.

Лифт вздрагивает, двери закрываются. Они вдвоем в кабине. Слышно гудение тросов.

ЛЕОНАРД (смотрит на нее, потом — на панель с кнопками):
Я думал, этот лифт — единственный в Нью-Йорке, который боится высоты.
Оказывается, он просто ждал тебя...

ДЖЕНИС (усмехается, поправляет браслеты на руке):
Ага. Лифт-джентельмен. Только джентльмены давно вымерли.
Остались поэты в шляпах и парни, которые обещают перезвонить.
Ты кто?

ЛЕОНАРД (снимает шляпу, слегка кланяется):
Я — человек, который идет в 424-й.
Потому что там кровать, но нет причины ложиться.
А ты?

ДЖЕНИС (прислоняется к стене лифта, скрещивает руки на груди):
Я ищу Криса Кристофферсона.
Мне сказали, он здесь, в этом отеле. Или где-то рядом.
В общем, мне нужен кто-то, кто напомнит мне, что я еще живая.

ЛЕОНАРД (пауза. Потом он улыбается одними уголками губ):
Сладкая леди, тебе повезло.
Я — Крис Кристофферсон.

ДЖЕНИС (прищуривается, потом фыркает):
Ты Крис? Нет, погоди. Ты вообще его видел?
Он похож на техасскую мечту в джинсах.
А ты... Ты похож на канадскую тоску в галстуке.
(пауза, она смотрит на него)
Но тоска — это тоже честно.
В отличие от большинства парней в этом городе.

ЛЕОНАРД:
Те самые парни врут, что у них есть душа.
Я вру, что я — Кристофферсон.
Мы квиты.
(лифт останавливается на четвертом этаже. Двери не открываются)
Значит, лифт считает, что мы еще не доехали.
Может, он мудрее нас?

ДЖЕНИС (смотрит на кнопки):
Я живу в 411-м. Это двумя этажами выше.
Но почему-то я не хочу нажимать на кнопку.
Знаешь, это чувство, когда ты идешь на баррикады с бутылкой в руке,
а вокруг — ни одного врага? Только друзья.
Которым от тебя нужна только твоя боль.
Я устала быть для всех глотком свежего воздуха.
Иногда хочется быть просто... чьим-то кислородным баллоном.
Лежать на полу. И чтобы на тебя наступали.
Потому что так хотя бы чувствуешь, что ты еще что-то значишь.
(тише)
Прости. Я несу чушь. Я всегда несу чушь, когда не пою.

ЛЕОНАРД:
Когда ты поешь — ты не несешь чушь.
Я слышал тебя. У тебя голос как нож,
которым режут хлеб за общим столом.
Больно, но хочется есть.

Двери лифта наконец открываются. Четвертый этаж. Длинный, плохо освещенный коридор.

ДЖЕНИС (выходит первой, но оборачивается):
Я передумала. Я не ищу Криса.
Я ищу того, кто не спросит меня: «А ты та самая Дженис Джоплин?»
Потому что я не знаю, кто это — «та самая».
Я знаю только ту, которая боится засыпать одна.
Но просыпаться одной — еще страшнее.
(пауза)
У тебя есть виски?

ЛЕОНАРД (выходит следом):
У меня есть стихи, которые не напечатали.
И старая гитара, у которой лопнули две струны.
Виски — в номере.
Пойдем. Только обещай не ждать от меня чуда.
Я разучился их творить где-то между Монреалем и этой гостиницей.

ДЖЕНИС:
Чудо — это когда двое незнакомцев решают,
что сегодня они не хотят быть одни.
Это не требует таланта.
Только храбрости.

Она идет по коридору, не спрашивая, куда. Он — за ней. Где-то за стеной кто-то включает проигрыватель. Слышен женский голос. Свет медленно гаснет, оставляя только силуэты, уходящие в дверь 424.



Сцена 5. Номер в том же отеле.

Стол. Пепельница, полная окурков. Пишущая машинка. Стакан виски. Лист бумаги — наполовину пустой, наполовину исписанный. В углу стоит гитара.

Леонард сидит, смотрит в окно. На улице дождь.

ЛЕОНАРД (в пустоту):
Ты ушла. И я не написал о тебе песню.
Я думаю, что это к лучшему.
Что некоторые ночи должны оставаться только ночами —
без аккордов, без рифм, без попытки сделать из них памятник.

Он делает глоток, ставит стакан.

ЛЕОНАРД:
Но потом пришло известие. Из Лос-Анджелеса.
Опять комната. Опять отель.
Только на этот раз ты не проснулась.
И тогда я понял: я должен написать.
Не потому, что ты была звездой.
А потому что ты была той, кто сказал мне в тот вечер:
«Я не хочу быть звездой. Я хочу быть чьим-то тихим утром».
А я тогда промолчал.
Я всегда молчу, когда нужно сказать самое главное.
(берёт гитару, тихо перебирает струны)
«Я хорошо помню тебя в отеле “Челси”.
Ты говорила так храбро и так нежно...
"Я предпочитаю красивых мужчин, — сказала ты мне, —
Но для тебя сделаю исключение..."».
(он перестает играть)
Проклятье. Это звучит так, будто я хвастаюсь.
А я просто... я просто хочу, чтобы ты знала:
та ночь была не подвигом и не приключением.
Она была единственным часом за целый год,
когда я не притворялся, что все в порядке.

Он откладывает гитару. Подходит к пишущей машинке. Начинает печатать медленно, под стук дождя.

ЛЕОНАРД (читает вслух, отрывисто):
«Но ты не слушаешь, потому что знаешь все.
Или потому что уже не слышишь.
Между нами одна ночь и тысячи километров.
Я не прошу прощения. Я не требую ответа.
Я просто ставлю эту пластинку.
Ты на стороне А. Я на стороне Б.
И это нормально. Это честно».
(пауза)
«Только так и бывает с теми,
кто пришел в этот мир с голосом.
Одни поют, чтобы жить.
Другие — умирают, потому что перестали петь».
(выдергивает лист из машинки, смотрит на него долго)
Аллилуйя.

Свет гаснет. Слышен только звук пишущей машинки, которая продолжает стучать сама по себе.



Сцена 6. Нью-Йорк. Офис Columbia Records. 1966 год.

Кабинет продюсера. Стены увешаны золотыми пластинками. На столе — телефон, пепельница, бутылка виски, стопка контрактов. Окно выходит на серое небо Манхэттена.

За столом сидит Джон Хэммонд-старший (50 лет, но взгляд цепкий). Он курит сигарету, в которой больше пепла, чем табака. Напротив — Леонард (32 года, в своем обычном костюме, но без шляпы). Он держит в руках тонкую книгу стихов.

ДЖОН (деловито):
Леонард. Я пригласил тебя не как поэта.
Поэты не продаются. Даже в мягкой обложке.
Я пригласил тебя как... проблему.
Ты пишешь стихи, которые хочется петь.
Но ты поешь так, будто просишь прощения у каждой ноты.

Он затягивается, пепел падает прямо на рубашку.

ЛЕОНАРД (не отрывая глаз от книги):
Я не прошу прощения у нот.
Я прошу их не убегать от меня.
У них это неплохо получается.
Особенно у высоких.

ДЖОН:
Ты смеешься. Это хорошо. Смех — это тоже музыка.
Но давай серьезно. У тебя есть голос. Низкий, как похмелье.
У тебя есть тексты. Мрачные, как исповедь убийцы.
У тебя есть харизма. Ты похож на еврейского монаха, который потерял Бога, но нашел бар.
Это продаваемо. Это очень продаваемо.
Но есть одна проблема.

Он встает, подходит к окну, поворачивается.

ДЖОН:
Ты не умеешь заканчивать песню.
Я слушал твои демо. Ты поешь: «И я сказал ей...»
А дальше — тишина. Или еще куплет. Или молитва.
Ты не ставишь точку. Ты ставишь многоточие, а потом еще одно.
Наши слушатели — они любят, когда ясно: любовь или смерть. Да или нет.
А ты предлагаешь им «может быть» на три с половиной минуты.

ЛЕОНАРД (поднимает голову, смотрит на продюсера):
Я не продаю ответы. Я задаю вопросы.
Если человеку нужен ответ — пусть идет в церковь.
Если ему нужна красивая ложь — пусть идет в Белый дом.
А если ему нужна правда... он придет ко мне.
Потому что я спою ему: «Я тоже не знаю. Но нам необязательно знать, чтобы не умереть от одиночества».

Пауза. Джон Хэммонд усмехается, возвращается за стол, берет в руки бутылку.

ДЖОН:
Ты невозможен, Леонард. С тобой трудно работать.
Но именно поэтому я хочу с тобой работать.
(наливает два стакана)
Вот что я предлагаю. Ты приезжаешь в студию. Ты поешь свои песни.
Я не трогаю твои аранжировки. Я не прошу тебя улыбаться на обложке.
Я просто записываю то, что ты делаешь.
И мы выпускаем это. И называем — «Songs of Leonard Cohen».
А дальше — пусть решает Бог. Или радио. Или никто.

Он протягивает стакан Коэну. Леонард берет, но не пьет.

ЛЕОНАРД:
Я боюсь не провала. Я боюсь успеха.
Потому что успех — это когда тебя начинают слушать те, кто никогда не слышал тишины.
Они придут. Они будут хлопать. Они будут кричать: «Спой "Аллилуйя"».
А я еще даже не написал эту песню.
И, может быть, никогда не напишу.

ДЖОН (делает большой глоток):
Напишешь. Обязательно.
Потому что у тебя нет выбора.
Ты из тех, кто не может не писать.
Это проклятие. Но оно же — твой единственный билет в бессмертие.
(ставит стакан, смотрит серьёзно)
Одна просьба, Леонард.
Не приводи в студию священников. И женщин.
Особенно женщин. Они делают тебя... слишком честным.
А честность в музыке — это как динамит. Взрывается один раз. Потом — только тишина.

Леонард наконец отпивает виски. Молчит.

ЛЕОНАРД:
А если эта женщина — моя муза?

ДЖОН:
Музы не платят за аренду студии.
И они не покупают пластинки.
(встает, протягивает руку)
Итак. Мы в деле?

Леонард смотрит на его руку. Потом — в окно. За окном — поезд дальнего следования, медленно ползущий к горизонту.

ЛЕОНАРД (вздыхает, жмет руку):
Мы в деле.
Только сначала... мне нужно съездить в Монреаль.
Одна женщина ждет меня. Вернее, я думаю, что она ждет.
Это сложно.

ДЖОН(улыбается):
Поэты всегда сложные. Именно поэтому я сижу здесь с пластинками Диллана, а ты — с блокнотом.
Удачи, Леонард. Только не влюбляйся в поезда. Они уходят, а ты остаешься.

Леонард кивает, надевает шляпу, выходит. Слышен звук захлопнувшейся двери. Джон Хэммонд остается один, закуривает новую сигарету.

ДЖОН (в пустоту):
Господи, сделай так, чтобы это сработало.
А если не сработает — сделай так, чтобы это звучало гениально.

Свет гаснет. Слышен стук колес поезда.



Сцена 7. Нью-Йорк. Вокзал «Пенсильвания» (Penn Station). Вечер того же дня.

Главный зал. Эхо шагов, объявления по громкой связи, гул толпы. Огромные окна, сквозь которые видно сумеречное небо. Леонард стоит у колонны. В одной руке — маленький чемодан, в другой — блокнот. Он смотрит на табло отправлений.

Люди проходят мимо. Солдаты, монахини, женщины с детьми, мужчины в шляпах. Никто не обращает на него внимания. Один носильщик — пожилой негр в потрепанной форме — застывает на секунду, смотрит на Леонарда, качает головой и уходит.

ЛЕОНАРД (негромко, сам себе):
Я только что подписал бумагу, которая превращает мои стихи в товар.
Продюсер сказал: «Ты будешь великим».
Я сказал: «Я буду пыльным».
Он не понял разницы.
А почему я не стал великим, когда написал «Блистательных неудачников»?

Он делает шаг к платформам, потом останавливается. Достает ручку, пишет что-то в блокноте. Сверху на него падает свет — неоновый, неживой.

ЛЕОНАРД (читает написанное):
«Вот оно, начало конца тишины.
Я продаю свой голос, как торговец свечами —
в надежде, что темнота станет чуть дороже.
Но темнота не продается.
Она всегда бесплатна. Особенно когда ты один в этом вокзале».

Он отрывает листок, сжимает его в кулаке, потом разжимает. Листок падает на пол. Поднимает его женщина в платке — и проходит мимо, не читая.

Объявление по громкой связи:

ГОЛОС ДИСПЕТЧЕРА: «Поезд № 47 на Монреаль отправляется с платформы 12. Следующая станция — Олбани. Приятного пути».

Леонард поднимает глаза. Подходит к микрофонной стойке.

ЛЕОНАРД (тихо):
Марианна сказала однажды: «Ты любишь только поезда и Бога.
Потому что они оба уходят, даже когда ты кричишь им вслед».
Я тогда не ответил.
Сейчас ответил бы: «Я люблю еще и тебя.
Но тебя — как станцию, на которой я никогда не выхожу.
Потому что боюсь, что там нечего будет ждать».

Он делает глубокий вдох, берет чемодан, идет к платформе. На полпути оборачивается. Смотрит на зал — пустеющий, теряющий людей.

ЛЕОНАРД (громче, но не крича):
Прощай, Нью-Йорк.
Ты научил меня, что даже у одиночества есть адрес.
Но теперь я еду туда, где одиночество — это просто...
...это просто тишина между двух рельсов.

Он уходит. Свет на сцене медленно гаснет, оставляя только светящиеся часы на табло: 8:47 PM.

Пауза. Стук колес нарастает, становится громче, заполняет все пространство. Когда стук достигает пика — резко обрывается.

Тьма. И в этой тьме — голос Марианны, издалека, как через вагонное стекло:

ГОЛОС МАРИАННЫ:
Ты все еще смотришь в окно, как будто ищешь там себя...

Свет вспыхивает — и мы уже в купе поезда.



Сцена 8. Поезд «Монреаль — Нью-Йорк». Ночь.

Купе поезда. На столике — остывший кофе, бутылка вина, блокнот. Леонард сидит у окна. За стеклом — мелькают огни маленьких городов, похожие на рассыпанные чётки.

Напротив него — Марианна. Ей под тридцать, она спокойна, как море перед бурей. В руках — вязание. Она вяжет шарф. Очень длинный.

МАРИАННА (не поднимая глаз):
Ты снова смотришь в окно, как будто ищешь там себя.
Но тебя там нет. Есть только темнота и редкие фонари.
Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь:
«Вот бы выйти на следующей станции,
сесть в первый попавшийся грузовик,
уехать в никуда и никогда больше никому не писать стихов».

ЛЕОНАРД (отворачивается от окна):
Ты стала читать мои мысли? Это опасно.
Там, внутри, уже давно живут только скелеты моих хороших намерений.
И один маленький оркестр, который играет похоронный марш,
но никто не умер, поэтому музыканты играют его вполголоса.

МАРИАННА:
Я не читаю мысли. Я читаю твои плечи.
Они поднимаются, когда ты врешь себе.
А сейчас они почти у самых ушей.
Ты обманываешь себя, Леонард. Ты не хочешь уехать.
Ты хочешь, чтобы кто-то сказал тебе: «Останься».
Но ты боишься попросить об этом.
Потому что просьба — это слабость.
А слабость — это когда тебя могут разлюбить.

Она откладывает вязание. Берет его руку. Нежно, но сильно.

ЛЕОНАРД:
Марианна. Ты говоришь так, будто мы уже расстались.
А мы еще даже не доехали до Нью-Йорка.
Мы еще не успели поругаться из-за денег,
из-за того, что я снова всю ночь пишу,
из-за той женщины в баре, на которую я посмотрел секундой дольше.

МАРИАННА (улыбается):
Мы уже расстались. Ты просто не заметил.
Мы расстались в тот момент, когда я поняла,
что ты любишь меня не за то, какая я есть,
а за то, что я — тишина, на фоне которой слышен твой голос.
Это не любовь. Это акустика.

ЛЕОНАРД (после паузы):
Ты жестока. Жестока, как Библия.
Я люблю тебя. Я просто не умею это доказывать.
Я доказываю любовь только в песнях.
А песни — это всего лишь обещания, которые никто не выполняет.

МАРИАННА:
Я не хочу доказательств. Я хочу, чтобы ты перестал быть поэтом хотя бы на одну минуту.
Просто сиди. Молчи. Дыши. Чувствуй, как поезд стучит по рельсам.
Это сердцебиение мира. Оно не требует рифмы.
(она гладит его по руке)
Когда я умру — а я умру раньше тебя, я это знаю, —
ты напишешь обо мне песню. И все будут плакать.
А я не хочу, чтобы ты писал обо мне песню.
Я хочу, чтобы ты был рядом. Здесь. Сейчас.
Пока этот поезд еще не приехал.

Леонард закрывает глаза. Поезд стучит. Стук становится ритмичным, почти музыкальным.

ЛЕОНАРД (тихо, почти шепотом):
«Итак, прощай, Марианна. Пришло время нам снова...
сделать вид, что мы ничего не значим друг для друга,
чтобы значить все на бумаге».

МАРИАННА:
Перестань. Не записывай это.
Некоторые слова не должны становиться песнями.
Они должны просто... умереть вместе с нами.
Это единственное, что у нас есть по-настоящему — наша общая тишина.

ЛЕОНАРД (открывает глаза, смотрит на неё):
Ты права. Я не запишу.
(пауза)
Я просто запомню.

Свет гаснет. Остаётся только стук колёс. И слышно, как Марианна тихо напевает. Мелодии нет — только одна нота.



Сцена 9. Та же комната в отеле «Челси». 2016 год.

Леонард постарел. Он сидит в кресле. На коленях — гитара. В комнате полумрак. На столе стоит фотография Марианны. Рядом другая, Дженис. И третья — молодая женщина, но ее лица не видно.

В дверь тихо стучат. Входит Аджани. Ей уже за тридцать. Она несет чашку чая.

АДЖАНИ:
Леонард. Ты не спал всю ночь.
Твоё сердце — как старая гитара. Она еще играет,
но струны могут лопнуть в любой момент.

ЛЕОНАРД (не поворачивая головы):
Хорошие струны лопаются на высокой ноте.
Плохие — просто ржавеют.
Я, кажется, ржавею. Но сегодня ночью...
мне приснилась Марианна.
Она сказала, что ждет меня.
Не на вокзале. Не в раю. А просто в тишине.
И там, говорит, тепло. И не нужно ничего сочинять.

АДЖАНИ (ставит чай, садится на пол рядом):
Ты боишься?

ЛЕОНАРД:
Я боюсь не смерти.
Я боюсь, что умру, а песня останется незаконченной.
Но потом я понимаю: все песни незаконченные.
Даже «Аллилуйя». Особенно она.
(пауза)
Спой мне что-нибудь, Аджани...
Ту мелодию. Помнишь? Про первый день без страха.

АДЖАНИ (начинает тихо напевать без слов):
Ммм... ммм...

К ней присоединяется вторая мелодия — откуда-то из угла. Это Сузанна (призрак) подходит к пианино и играет несколько нот. Потом из другого угла — голос Дженис (запись, но живая): «Go ahead, Leonard...».

ЛЕОНАРД (улыбается, впервые за долгое время):
Весь хор собрался. А я даже не заплатил за билет.
(он берет гитару, пробует аккорд. Гитара звучит чисто):
Послушайте. Она еще жива.

Он начинает играть. Медленно. Музыка заполняет комнату. Аджани подпевает. Сузанна играет на пианино. Тень Дженис покачивается в такт. За окном — рассвет.

Свет становится невыносимо ярким. Потом — резко гаснет. Остается только голос Леонарда, читающий последние строки:

ГОЛОС ЛЕОНАРДА (в темноте):
«И когда я уйду,
не ищите меня в небе.
Я буду там, где всегда был —
между двумя струнами,
в паузе,
которая длится чуть дольше, чем вдох».

Тишина. Долгая. Потом — один удар колокола.

ГОЛОС ЛЕОНАРДА:
Спасибо вам, что читаете сейчас то, что я написал.
Спасибо вам, что мне сердце разбили.
Спасибо, любимые, спасибо за то, что даже при свете дня на грешном вашем пути к концу не хватало меня.



Сцена 10. Пустая сцена. Послесловие.

Никакого отеля. Никакого поезда. Никаких стен. Пространство — черное, бесконечное. Посередине стоит один микрофон на стойке. Как на концерте.

На сцену медленно выходит Леонард. Ему как будто снова семьдесят пять, но движения — легкие. На нем темный костюм, шляпа. Он подходит к микрофону, поправляет его, проверяет высоту. Делает паузу.

ЛЕОНАРД:
Ну вот. Я здесь...
Точнее, я уже не здесь. Но микрофон — здесь.
А микрофон — это я, когда я молчу.
А когда я молчу, слышно вас.
И это всегда было главным.
Не мои песни. А ваша тишина, которая возникает между ними.

Он делает шаг назад, снимает шляпу, держит ее в руках.

ЛЕОНАРД:
Меня часто спрашивали: «О чем твои песни?»
Я отвечал: «О том, как сделать боль красивой».
Но это неправда.
Они о том, как сделать красоту — невыносимой.
Потому что настоящая красота — она всегда ранит.
Она всегда говорит тебе: «Ты умрешь, а я останусь».
И это нормально. Это честно.

Он вешает шляпу на стойку микрофона. Садится на край сцены, свесив ноги.

ЛЕОНАРД:
Я хотел бы сказать вам что-нибудь мудрое на прощание.
Но вся мудрость мира помещается в одну фразу:
«Не бойтесь пустоты. Она не злая. Она просто ждет, чтобы вы ее заполнили. Чем угодно. Даже молчанием».
Я заполнял ее песнями. Вы заполняете ее своими жизнями.
Мы все справились с этим.

Пауза. Он смотрит вверх, туда, где обычно небо, но здесь только тьма.

ЛЕОНАРД:
Знаете, я думал, что когда умру, увижу свет, туннель, ангелов.
Ничего такого.
Я увидел только то, что видел всегда:
комнату, пишущую машинку, женщину, которая выходит за дверь.
И понял: я уже был в раю.
И в аду тоже.
Все это время я жил на границе между ними.
Как и вы, между прочим

Он встает. Берет шляпу, надевает. Подходит к микрофону вплотную.

ЛЕОНАРД (тихо, почти шепотом):
Я оставлю вам одну вещь. Не песню. Не стихотворение. А просто... напоминание.
Вот оно:

«Нет совершенной любви.
Есть только любовь, которая пытается быть совершенной,
и разбивается вдребезги.
Но эти осколки — они тоже светятся.
Особенно ночью.
Особенно когда вы смотрите на них одни.
Это не грусть. Это просто... форма жизни».

Он отстраняется от микрофона. Делает шаг назад. Еще один.

ЛЕОНАРД:
Спасибо, что слушали.
Спасибо, что дышали в такт.
Спасибо, что не ушли, когда я брал фальшивые ноты.
Они были самыми честными.

Он снимает шляпу в последний раз — как на поклон. Кланяется. Медленно.

Свет начинает гаснуть. Леонард остается в луче, который становится все уже.

ЛЕОНАРД (последние слова, едва слышно):
Если вам когда-нибудь станет одиноко —
спойте сами себе. Неважно что. Хоть одну ноту.
Потому что петь — это значит быть живым.
А жить — это значит не бояться взять не ту ноту.

Луч гаснет. Темнота. Тишина. Очень долгая.

Потом — очень тихо, словно из другого мира, — начинают звучать первые аккорды «Hallelujah». Не чей-то голос. Просто аккорды.

Аккорды затихают. Остается только гул — как после большого костра, который прогорел до углей.

КОНЕЦ.