«Слово о полку Игореве»: к проблеме атрибуции и датировки (гипотеза о создании текста в XVIII в.)
Аннотация. Статья посвящена проблеме происхождения «Слова о полку Игореве» (СПИ). Вопреки доминирующей в науке точке зрения, автор обосновывает гипотезу о создании памятника во второй половине XVIII в. коллективом литераторов (А.П. Сумароков, Я.Б. Княжнин) с последующей стилизацией под древнерусский язык. В работе анализируются недостатки лингвистического подхода (на примере трудов А.А. Зализняка), показывается несостоятельность тезиса о переписывании СПИ в XV–XVI вв. и предлагается новая версия механизма компиляции текста из фрагментов подлинных рукописей XIV–XVI вв. Ключевым аргументом служит демонстративная нерелигиозность СПИ, исключающая его бытование в монастырской среде до XVIII в.
Ключевые слова: «Слово о мн часть вверх дБ Игореве», атрибуция, датировка, А.А. Зализняк, А.П. Сумароков, Я.Б. Княжнин, лингвистический метод, древнерусский язык, секуляризация, текстология.
---
Введение
«Слово о полку Игореве» (далее – СПИ) на протяжении почти двух столетий остаётся одним из самых дискуссионных памятников древнерусской литературы. Споры о времени его создания, авторстве и подлинности не утихают, однако однозначного решения, признанного всем научным сообществом, до сих пор не достигнуто [1–3]. Большинство исследователей (А.А. Зализняк, Д.С. Лихачёв, В.П. Адрианова-Перетц и др.) придерживаются версии о возникновении СПИ в конце XII – начале XIII в. с последующим переписыванием в XV–XVI вв. Вместе с тем существуют альтернативные гипотезы, датирующие памятник более поздним временем – вплоть до XVIII столетия.
Цель настоящей работы – представить и аргументировать версию о создании СПИ во второй половине XVIII в. (между 1777 и 1789 гг.) коллективом авторов – А.П. Сумароковым и Я.Б. Княжниным. В отличие от предшествующих исследований, мы намерены показать, что текст СПИ представляет собой не «оригинальное сочинение на древнерусском языке», а компиляцию фраз и оборотов, заимствованных из подлинных рукописей XIV–XVI вв., и последующий перевод (стилизацию) под древнерусский язык, выполненный Я.Б. Княжниным с целью сокрытия авторства.
1. Критика лингвистического подхода и работ А.А. Зализняка
Академик А.А. Зализняк в фундаментальных трудах [4–6] обосновывает древность СПИ преимущественно лингвистическими методами. Он утверждает, что грамматическая система памятника соответствует древнерусскому языку XII–XIII вв., а немногочисленные «поздние» черты объясняются деятельностью писцов XV–XVI вв., которые привнесли орфографические и морфологические особенности своего времени [4, с. 126–127]. Однако, на наш взгляд, эта аргументация содержит ряд уязвимых мест.
1.1. Проблема определений: «текст», «закон», «правило»
А.А. Зализняк нигде не даёт чёткого операционального определения понятия «текст» применительно к СПИ. Между тем в современной науке существует около двухсот различных дефиниций [7]. Если принимать наиболее общее определение – «набор графических символов, смысл которых принципиально недоказуем» – то всякое рассуждение о «правильности» или «неправильности» языка СПИ теряет абсолютную достоверность.
Ещё более существенно то, что термины «закон», «правило», «норма» (например, закон Ваккернагеля, правила употребления энклитики ся, нормы двойственного числа) используются лингвистами как вневременные и универсальные. Однако в истории языка никакие нормативы не были установлены принудительно до начала книгопечатания и деятельности справщиков в XVII в. [8]. До этой эпохи «правильность» текста была результатом индивидуальных навыков писца, а не следствием действия объективных законов. Следовательно, апелляция к нарушению «правил» в СПИ как к доказательству поздних наслоений методологически некорректна.
1.2. Логическая структура аргументации Зализняка
В работе [4] А.А. Зализняк постулирует существование писцов XV–XVI вв., которые переписывали СПИ и внесли в него «отклонения». Далее на основании этих отклонений делается вывод, что оригинал был создан ранее – в XII–XIII вв. Такое рассуждение содержит порочный круг (petitio principii): существование переписчиков принимается аксиоматически, без независимого подтверждения [9]. Более того, автор не конкретизирует, кем были эти писцы (монахи, дьяки, светские книжники), из какого региона (северо-западная зона предполагается лишь по диалектизмам) и каким образом текст СПИ попал в их руки. Все попытки заполнить эти лакуны остаются спекулятивными.
2. Альтернативная гипотеза: создание СПИ в XVIII веке
2.1. Предполагаемые авторы и обстоятельства создания
Мы полагаем, что коллективными авторами СПИ выступили драматурги и поэты екатерининской эпохи – А.П. Сумароков (1717–1777) и его зять Я.Б. Княжнин (1740–1791). Памятник был задуман как политический манифест, адресованный императрице Екатерине II и дворянству. В нём аллегорически обосновывались две главные идеи: укрепление самодержавной власти и достижение реального политического равновесия между высшей аристократией и массой дворянства.
После смерти Сумарокова (1777) Княжнин оказался в сложной ситуации: открытое авторство могло повлечь репрессии (известна его неблагонадёжность – уничтожение трагедии «Вадим Новгородский»). Поэтому Княжнин предпринял перевод (стилизацию) текста на древнерусский язык, используя доступные ему рукописи XIV–XVI вв. В результате получился текст, который современные лингвисты ошибочно принимают за подлинно древний, тогда как на самом деле это компиляция с элементами архаизации.
2.2. Механизм компиляции: интертекстуальный анализ
Работа В.П. Адриановой-Перетц [10] показала, что значительная часть фраз СПИ имеет параллели в датированных рукописях XIV–XVI вв. Автор настоящей статьи развивает этот тезис: Княжнин не сочинял текст заново, а подбирал из доступных ему источников (летописи, хронографы, переводные повести) фразы, близкие по смыслу к заранее написанному русскоязычному оригиналу (утраченному или черновому). На это указывают:
· неестественное обилие перфектов – следствие ориентации на книжный язык Максима Грека (после 1550-х гг.);
· бессоюзие, характерное для деловых документов XV–XVI вв., а не для поэтики XII в.;
· «ошибки» в двойственном числе и энклитиках – они скопированы вместе с образцами из рукописей, где эти формы уже были нерегулярны.
Поскольку Княжнин не был профессиональным лингвистом, он иногда использовал «отсебятину» – вставлял слова и формы XVIII в., что породило многочисленные гибридные конструкции, отмечаемые А.А. Зализняком как «отклонения» [4, §14–17].
2.3. Аргумент нерелигиозности
Одним из самых сильных доказательств позднего происхождения СПИ служит его демонстративная нерелигиозность. Составим перечень признаков (см. табл. 1):
Признак - - - Констатация
1.Упоминание Иисуса Христа - - - отсутствует
2.Церковно-религиозная лексика - - - 5 случаев (для сравнения: в «Задонщине» – около 30)
3.Молитвы персонажей - - - ни одной
4.Крестное знамение - - - ни разу не описано
5.Крестоцелование (клятва на кресте) - - - отсутствует
6.Упоминания церкви как института - - - отсутствуют
7.Языческие мотивы -(обращение Ярославны к природным явлениям и объектам, как к живым (одушевлённым) сущностям) - - - присутствуют
8.Поход на «Святой неделе» (Пасхалия) - - - нарушение христианских запретов на кровопролитие
9.Фраза «А Игорева храбраго плъку не кр;сити» - - - противоречит 11-му члену Символа веры («Чаю воскресения мёртвых»)
10.Описание сна Святослава и его разгадывание приближёнными - - - руководство Русской православной церкви всегда отрицательно относилось к публичному обсуждению снов мирянами и клиром.
11.Запрет на упоминание в устной речи и на письме иномирных сущностей - Див, Карна, Желя (Жля), Обида - - - нарушен.
Все эти характеристики делают невозможным бытование СПИ в монастырской книжности XII–XVI вв. Ни один игумен или архимандрит не рискнул бы ни хранить, ни тем более переписывать текст, столь явно игнорирующий основы христианского мировоззрения. Следовательно, гипотеза о переписывании памятника писцами-монахами в XV–XVI вв. должна быть окончательно отвергнута.
3. О несостоятельности тезиса о переписывании СПИ в XV–XVI вв.
Допустим на мгновение, что оригинал СПИ существовал в каком-либо монастырском или княжеском книгохранилище. При плановом обновлении рукописей (ветшании) писцы неизбежно вставили бы в текст церковную лексику, молитвы, упоминания Бога – как это сделано в «Задонщине» (ср. начальные строки: «помолися Богу и пречистей его Матери»). Никакой писец, рискующий обвинением в ереси, не оставил бы текст, где «Игорева храбраго плъку не кр;сити» – это прямое отрицание воскресения мёртвых.
Кроме того, отсутствуют какие-либо архивные или нарративные свидетельства о работе писцов над СПИ. Единственный манускрипт (мусин-пушкинский) сгорел в 1812 г., и мы не можем верифицировать его палеографические характеристики. Утверждения о «северо-западном» происхождении списка основаны на нескольких диалектизмах, которые могли быть заимствованы Княжниным из новгородских грамот, опубликованных в XVIII в.
4. Секуляризация как историко-культурный контекст
Д.С. Лихачёв в работе «Человек в литературе Древней Руси» [2] показал, что интерес к светской личности, её психологии и политическим амбициям формируется только в XVII–XVIII вв. Для древнерусского книжника (XII–XVI вв.) была характерна теологическая точка зрения: любое событие осмыслялось через промысел Божий. В СПИ же отсутствует какая-либо теодицея, поход Игоря предстаёт как результат личной доблести и рокового стечения обстоятельств, а не как божественное испытание.
Именно в XVIII в., в эпоху секуляризации культуры, стало возможным создание произведения, где языческие мотивы соседствуют с христианской лексикой, а политическая программа излагается без отсылок к Священному Писанию. Сумароков и Княжнин, будучи профессиональными литераторами и знакомыми с античной традицией, органично вписались в этот контекст.
5. Выводы
1. Лингвистический метод, применённый А.А. Зализняком и другими исследователями для датировки СПИ, содержит внутренние логические противоречия (порочный круг, неопределённость ключевых понятий, неправомерная экстраполяция «норм» на донормативную эпоху).
2. Тезис о переписывании СПИ в XV–XVI вв. не имеет независимых подтверждений и опровергается самим содержанием памятника – его демонстративной нерелигиозностью, невозможной для монастырского книжника.
3. Предлагаемая гипотеза о создании СПИ во второй половине XVIII в. А.П. Сумароковым и Я.Б. Княжниным объясняет:
· компилятивный характер текста (разновидность центона - заимствование фраз из рукописей XIV–XVI вв.);
· наличие поздних лингвистических черт (результат несовершенной стилизации);
· политическую направленность, актуальную для екатерининского царствования;
· отсутствие религиозной рефлексии, нехарактерное для допетровской Руси.
4. Для окончательного решения проблемы атрибуции требуется междисциплинарное исследование с привлечением текстологии, исторической психологии и источниковедения, но без абсолютизации какого-либо одного метода.
---
Список литературы
1. Лихачёв Д.С. «Слово о полку Игореве» и культура его времени. – Л.: Худож. лит., 1985. – 350 с.
2. Лихачёв Д.С. Человек в литературе Древней Руси. – М.: Наука, 1970. – 180 с.
3. Творогов О.В. «Слово о полку Игореве»: библиографический указатель. – СПб.: Дмитрий Буланин, 1996. – 280 с.
4. Зализняк А.А. «Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста / 2-е изд., доп. – М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2008. – 480 с.
5. Зализняк А.А. Лингвистические аспекты проблемы подлинности «Слова о полку Игореве» // Известия РАН. Серия литературы и языка. – 1995. – Т. 54, № 6. – С. 3–19.
6. Зализняк А.А. О профессиональной и любительской лингвистике // Наука и жизнь. – 2009. – № 1. – С. 8–16.
7. Николаева Т.М. От звука к тексту. – М.: Языки русской культуры, 2000. – 680 с.
8. Живов В.М. Очерки исторической морфологии русского языка XVII–XVIII вв. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – 650 с.
9. Ивин А.А. Логика: учебное пособие. – М.: Гардарики, 2002. – 352 с.
10. Адрианова-Перетц В.П. «Слово о полку Игореве» и памятники русской литературы XI–XVII веков. – Л.: Наука, 1968. – 240 с.
---
Рукопись поступила в редакцию 04.06.2026.
Слова о полку Игореве глава 1А
© Copyright: Михаил Батов, 2026
Свидетельство о публикации №126060500284
Свидетельство о публикации №126060500284
Рецензии
Раздел 1.1. (дополненный). Критика лингвистического подхода А.А. Зализняка: анализ ключевых тезисов
Академик А.А. Зализняк в фундаментальном труде «"Слово о полку Игореве": взгляд лингвиста» формулирует несколько опорных тезисов, на которых базируется его защита подлинности и древности памятника. Ниже мы приводим прямые цитаты из его работ и даём формальный критический разбор каждого из них.
1. Тезис о «сверхчеловеческих» знаниях фальсификатора
Зализняк утверждает:
«Желающие верить в то, что где-то в глубочайшей тайне существуют научные гении, в немыслимое число раз превосходящие известных нам людей, опередившие в своих научных открытиях все остальное человечество на век или два и при этом пожелавшие вечной абсолютной безвестности для себя и для всех своих открытий, могут продолжать верить в свою романтическую идею. <...> Но, несомненно, следует расстаться с версией о том, что „Слово о полку Игореве“ могло быть подделано в XVIII веке кем-то из обыкновенных людей, не обладавших этими сверхчеловеческими свойствами».
В том же духе он пишет:
«Каким образом человек, чуждый лингвистике, сумел, например, справиться с трудностями, вытекающими из существования четырех разных прошедших времен, тогда как в его собственном языке было только одно?».
Критический разбор. Данный аргумент построен на ложной дилемме: фальсификатор либо обладает «сверхчеловеческими» свойствами, либо вовсе неспособен создать правдоподобный древний текст. Однако предлагаемая нами гипотеза устраняет эту дихотомию. Я.Б. Княжнину не требовалось самостоятельно «открывать» систему древнерусских прошедших времён — ему достаточно было копировать готовые фразы из доступных рукописей XIV–XVI вв., сохраняя их грамматический строй. Как справедливо отмечает сам Зализняк, «при версии с имитацией объяснение состоит в том, что имитатор видел такие написания в прочитанных рукописях и затем перенес в свое сочинение». Именно этот механизм мы и постулируем. Княжнин был не «чужд лингвистике», а напротив — профессиональным литератором, имевшим доступ к обширным книжным собраниям и обладавшим навыками стилизации. Его задача сводилась не к новаторскому лингвистическому открытию, а к текстологической компиляции.
2. Тезис о переписывании СПИ в XV–XVI вв.
Зализняк настаивает:
«Текст был создан в конце XII – начале XIII в. и переписан где-то на северо-западе в XV-м или XVI-м веке» (цит. по: [4, с. 34]).
Он также поясняет:
«Если СПИ — подлинное древнее произведение, переписанное в XV–XVI в., то их объяснение [лингвистических отклонений] не составляет никакой проблемы — они появились, как и в других поздних списках, под пером переписчика».
Критический разбор. Этот тезис представляет собой классический порочный логический круг (petitio principii). Существование писцов XV–XVI вв. постулируется аксиоматически, без независимых доказательств, а затем на основе их гипотетической деятельности объясняются те самые лингвистические особенности, которые и должны были бы служить доказательством их существования. Зализняк не приводит ни одного исторического свидетельства о работе писцов над СПИ, не называет ни монастыря, ни скриптория, ни имени переписчика. Более того, как показано в разделе 2.3 настоящей статьи, демонстративная нерелигиозность текста делает его переписывание в монастырской среде XV–XVI вв., в период ожесточённых внутрицерковных конфликтов (иосифляне vs нестяжатели, борьба с ересью «жидовствующих»), практически невозможным. Ни один игумен или архимандрит не рискнул бы должностью и карьерой ради возобновления текста, столь явно игнорирующего основы христианского вероучения.
3. Тезис о «правильном» древнерусском языке XII в.
Зализняк формулирует ключевой вывод:
«Язык СПИ — правильный древнерусский XI–XII веков, на который наложены орфографические, фонетические (отчасти также морфологические) особенности, свойственные писцам XV–XVI веков вообще и писцам северо-запада восточнославянской зоны в частности»【4, §5】.
Критический разбор. Эта формулировка методологически уязвима по нескольким параметрам. Во-первых, понятие «правильный» применительно к языку XII в. является анахронизмом: никакие нормативные правила не были установлены принудительно в дописьменную эпоху, а «правильность» была результатом индивидуальных навыков писца, а не следствием действия объективных лингвистических законов. Во-вторых, Зализняк сам признаёт, что «отклонения этого рода в СПИ таковы, что для них практически всегда(!) находятся аналоги(!) в подлинных рукописях XV–XVI вв.»【4, §18】. Если все отклонения имеют аналоги в рукописях XV–XVI вв., то почему базовый язык должен датироваться XII в., а не тем же XV–XVI вв.? Эта инверсия логически не обоснована. В-третьих, как справедливо отмечает сам Зализняк, «многие из упомянутых выше ПОЗДНИХ форм, например, "аки" вместо "акы", "шеломы" вместо "шеломи", "звоня" вместо "звонячи" вполне СООТВЕТСТВУЮТ нормам XVIII в.»【4, с. 126–127】. Эта прямая оговорка — фактически признание того, что текст содержит черты, характерные именно для XVIII столетия.
4. Тезис о «непреодолимой сложности» имитации
Зализняк пишет:
«На самом деле даже в современных условиях, когда история языка описана во множестве деталей, подобная операция предполагает не только огромный объем знаний (отсутствовавших в XVIII в.), но и уникальные способности, однако и в этом случае успех не гарантирован, поскольку безошибочная имитация даже сейчас предприятие почти безнадежное».
Критический разбор. Здесь Зализняк смешивает два принципиально разных процесса: создание оригинального древнерусского текста «с нуля» и компиляцию из готовых фрагментов. Наша гипотеза постулирует именно второй механизм. Княжнину не требовалось имитировать древнерусский язык в целом — ему нужно было подобрать из рукописей фразы, близкие по смыслу к заранее написанному русскоязычному оригиналу, и скомпоновать их. Как показано в работе В.П. Адриановой-Перетц, практически каждая из 218 фраз СПИ имеет параллели в датированных рукописях【10】. При таком подходе «огромный объем знаний» сводится к навыкам работы с книжным собранием и текстологической интуиции — качествам, вполне доступным профессиональному литератору XVIII в.
5. Тезис о бессоюзии как о неимитируемой черте
Зализняк указывает:
«Огромный коэффициент бессоюзия в СПИ, приближающийся к Пушкину и Лермонтову, сторонники этой версии, конечно, объяснят литературным вкусом мистификатора, соответствующим XVIII, а не XII веку».
Критический разбор. Зализняк иронизирует над объяснением бессоюзия «литературным вкусом», но не предлагает альтернативного механизма. Между тем бессоюзие в СПИ легко объясняется характером источников, из которых компилировался текст: деловые документы, летописные фрагменты и воинские повести XV–XVI вв. изобилуют бессоюзными конструкциями. Княжнин, копируя фразы из этих источников, механически воспроизводил и их синтаксис. Таким образом, бессоюзие — не свидетельство гениальной имитации, а прямое следствие компилятивного метода создания текста.
---
Резюмирующий вывод по разделу 1.1.
Проведённый анализ показывает, что ключевые аргументы А.А. Зализняка в защиту древности СПИ опираются на:
1. Логически порочные конструкции (порочный круг в тезисе о переписчиках);
2. Методологически некорректное применение терминов («закон», «правило», «норма» к донормативной эпохе);
3. Подмену понятий (имитация «с нуля» vs компиляция из готовых фрагментов);
4. Игнорирование историко-культурного контекста (невозможность бытования нерелигиозного текста в монастырской среде XV–XVI вв.).
Признавая безусловную научную ценность трудов Зализняка в других областях лингвистики, мы констатируем, что его аргументация в пользу XII‑XIII вв. как времени создания СПИ не выдерживает формальной логической проверки и не учитывает альтернативного механизма возникновения текста — компиляции из рукописей XIV–XVI вв. с последующей стилизацией, осуществлённой литераторами XVIII столетия. Они
Михаил Батов 29.06.2026 15:07 • Заявить о нарушении
Академик А.А. Зализняк в фундаментальном труде «"Слово о полку Игореве": взгляд лингвиста» формулирует несколько опорных тезисов, на которых базируется его защита подлинности и древности памятника. Ниже мы приводим прямые цитаты из его работ и даём формальный критический разбор каждого из них.
1. Тезис о «сверхчеловеческих» знаниях фальсификатора
Зализняк утверждает:
«Желающие верить в то, что где-то в глубочайшей тайне существуют научные гении, в немыслимое число раз превосходящие известных нам людей, опередившие в своих научных открытиях все остальное человечество на век или два и при этом пожелавшие вечной абсолютной безвестности для себя и для всех своих открытий, могут продолжать верить в свою романтическую идею. <...> Но, несомненно, следует расстаться с версией о том, что „Слово о полку Игореве“ могло быть подделано в XVIII веке кем-то из обыкновенных людей, не обладавших этими сверхчеловеческими свойствами».
В том же духе он пишет:
«Каким образом человек, чуждый лингвистике, сумел, например, справиться с трудностями, вытекающими из существования четырех разных прошедших времен, тогда как в его собственном языке было только одно?».
Критический разбор. Данный аргумент построен на ложной дилемме: фальсификатор либо обладает «сверхчеловеческими» свойствами, либо вовсе неспособен создать правдоподобный древний текст. Однако предлагаемая нами гипотеза устраняет эту дихотомию. Я.Б. Княжнину не требовалось самостоятельно «открывать» систему древнерусских прошедших времён — ему достаточно было копировать готовые фразы из доступных рукописей XIV–XVI вв., сохраняя их грамматический строй. Как справедливо отмечает сам Зализняк, «при версии с имитацией объяснение состоит в том, что имитатор видел такие написания в прочитанных рукописях и затем перенес в свое сочинение». Именно этот механизм мы и постулируем. Княжнин был не «чужд лингвистике», а напротив — профессиональным литератором, имевшим доступ к обширным книжным собраниям и обладавшим навыками стилизации. Его задача сводилась не к новаторскому лингвистическому открытию, а к текстологической компиляции.
2. Тезис о переписывании СПИ в XV–XVI вв.
Зализняк настаивает:
«Текст был создан в конце XII – начале XIII в. и переписан где-то на северо-западе в XV-м или XVI-м веке» (цит. по: [4, с. 34]).
Он также поясняет:
«Если СПИ — подлинное древнее произведение, переписанное в XV–XVI в., то их объяснение [лингвистических отклонений] не составляет никакой проблемы — они появились, как и в других поздних списках, под пером переписчика».
Критический разбор. Этот тезис представляет собой классический порочный логический круг (petitio principii). Существование писцов XV–XVI вв. постулируется аксиоматически, без независимых доказательств, а затем на основе их гипотетической деятельности объясняются те самые лингвистические особенности, которые и должны были бы служить доказательством их существования. Зализняк не приводит ни одного исторического свидетельства о работе писцов над СПИ, не называет ни монастыря, ни скриптория, ни имени переписчика. Более того, как показано в разделе 2.3 настоящей статьи, демонстративная нерелигиозность текста делает его переписывание в монастырской среде XV–XVI вв., в период ожесточённых внутрицерковных конфликтов (иосифляне vs нестяжатели, борьба с ересью «жидовствующих»), практически невозможным. Ни один игумен или архимандрит не рискнул бы должностью и карьерой ради возобновления текста, столь явно игнорирующего основы христианского вероучения.
3. Тезис о «правильном» древнерусском языке XII в.
Зализняк формулирует ключевой вывод:
«Язык СПИ — правильный древнерусский XI–XII веков, на который наложены орфографические, фонетические (отчасти также морфологические) особенности, свойственные писцам XV–XVI веков вообще и писцам северо-запада восточнославянской зоны в частности»【4, §5】.
Критический разбор. Эта формулировка методологически уязвима по нескольким параметрам. Во-первых, понятие «правильный» применительно к языку XII в. является анахронизмом: никакие нормативные правила не были установлены принудительно в дописьменную эпоху, а «правильность» была результатом индивидуальных навыков писца, а не следствием действия объективных лингвистических законов. Во-вторых, Зализняк сам признаёт, что «отклонения этого рода в СПИ таковы, что для них практически всегда(!) находятся аналоги(!) в подлинных рукописях XV–XVI вв.»【4, §18】. Если все отклонения имеют аналоги в рукописях XV–XVI вв., то почему базовый язык должен датироваться XII в., а не тем же XV–XVI вв.? Эта инверсия логически не обоснована. В-третьих, как справедливо отмечает сам Зализняк, «многие из упомянутых выше ПОЗДНИХ форм, например, "аки" вместо "акы", "шеломы" вместо "шеломи", "звоня" вместо "звонячи" вполне СООТВЕТСТВУЮТ нормам XVIII в.»【4, с. 126–127】. Эта прямая оговорка — фактически признание того, что текст содержит черты, характерные именно для XVIII столетия.
4. Тезис о «непреодолимой сложности» имитации
Зализняк пишет:
«На самом деле даже в современных условиях, когда история языка описана во множестве деталей, подобная операция предполагает не только огромный объем знаний (отсутствовавших в XVIII в.), но и уникальные способности, однако и в этом случае успех не гарантирован, поскольку безошибочная имитация даже сейчас предприятие почти безнадежное».
Критический разбор. Здесь Зализняк смешивает два принципиально разных процесса: создание оригинального древнерусского текста «с нуля» и компиляцию из готовых фрагментов. Наша гипотеза постулирует именно второй механизм. Княжнину не требовалось имитировать древнерусский язык в целом — ему нужно было подобрать из рукописей фразы, близкие по смыслу к заранее написанному русскоязычному оригиналу, и скомпоновать их. Как показано в работе В.П. Адриановой-Перетц, практически каждая из 218 фраз СПИ имеет параллели в датированных рукописях【10】. При таком подходе «огромный объем знаний» сводится к навыкам работы с книжным собранием и текстологической интуиции — качествам, вполне доступным профессиональному литератору XVIII в.
5. Тезис о бессоюзии как о неимитируемой черте
Зализняк указывает:
«Огромный коэффициент бессоюзия в СПИ, приближающийся к Пушкину и Лермонтову, сторонники этой версии, конечно, объяснят литературным вкусом мистификатора, соответствующим XVIII, а не XII веку».
Критический разбор. Зализняк иронизирует над объяснением бессоюзия «литературным вкусом», но не предлагает альтернативного механизма. Между тем бессоюзие в СПИ легко объясняется характером источников, из которых компилировался текст: деловые документы, летописные фрагменты и воинские повести XV–XVI вв. изобилуют бессоюзными конструкциями. Княжнин, копируя фразы из этих источников, механически воспроизводил и их синтаксис. Таким образом, бессоюзие — не свидетельство гениальной имитации, а прямое следствие компилятивного метода создания текста.
---
Резюмирующий вывод по разделу 1.1.
Проведённый анализ показывает, что ключевые аргументы А.А. Зализняка в защиту древности СПИ опираются на:
1. Логически порочные конструкции (порочный круг в тезисе о переписчиках);
2. Методологически некорректное применение терминов («закон», «правило», «норма» к донормативной эпохе);
3. Подмену понятий (имитация «с нуля» vs компиляция из готовых фрагментов);
4. Игнорирование историко-культурного контекста (невозможность бытования нерелигиозного текста в монастырской среде XV–XVI вв.).
Признавая безусловную научную ценность трудов Зализняка в других областях лингвистики, мы констатируем, что его аргументация в пользу XII‑XIII вв. как времени создания СПИ не выдерживает формальной логической проверки и не учитывает альтернативного механизма возникновения текста — компиляции из рукописей XIV–XVI вв. с последующей стилизацией, осуществлённой литераторами XVIII столетия. Они
Михаил Батов 29.06.2026 15:07 • Заявить о нарушении
