Свой шесток. Повесть. Путешествие по Юж. Кавказу

«Страсть достойна порицания, как неестественное движение души».
Максим Исповедник.
Всяк сверчок знай свой шесток


Мои путевые записи.


Свой шесток.

Повесть.

  Я, пешедралом шёл по военно-грузинской дороге - дорогой небесного ущелья, как в старину называли её, где проходит российско-грузинская граница, очень красивой гористой местности Мцхета-Мтианети, которая преодолевает Главный Кавказский хребет через Крестовый перевал. Она спускается в долину реки Белая Арагви, и по берегу реки Куры подходит к Тифлису. После захода солнца жара утихала, северный ветер, который дул со стороны снежных гор, приносил прохладу и вместе с ней облегчение. Вечерело. Прохладный туман, опускаясь с гор на долину, смешиваясь с  мерзлыми испарениями, создавал сырость воздуха, покрывая дома, деревья, молодую весеннюю траву инеем, всё кругом начало индеветь, что без сомнения наносило порой непоправимый вред цветущим садам. Обнимался иней с росой.

  Решил сделать привал у ущелья реки Байдар, левый приток реки Чёрная, которая впадает в Чёрное море.
Потом вернуться и дойти до подножия горы Башкара, где находится Башкаринское озеро в Приэльбрусье. Там, где на верховьях село Верхний Баксан, которое погружается в темноту.  Там, где гора Башкара курилась, выделяя туманную дымку. На ней мертвым сном дремал ледник Башкара и ещё одна наледь – Лехзыр, вторая часть, которой расположена в Грузии.

На реку Терхена опускался туман, день начал вечереть. Я сидел на каменистом берегу реки Терхена, где село Сиони и делал эти наброски.

  Роман отказался идти, и княжне Вере в гости пришлось ехать одной, и он решил оставить ей прощальную записку и уйти.

«Я уверен, что оставляя тебя, поступаю не честно, преступаю все принятые правила морали, нравственности, но лукавить не стану, ты своей жестокостью убила то чувство, с которым я жил, дышал. Я возвращаюсь на свой шесток, и буду жить анахоретом, так и закончу свои дни. Я тебя прощаю, юная Фурия, а простит ли Бог? Я возьму несколько золотых монет и немного денег в долг, а то совсем пустой, может, в другой жизни верну. Живи, будь счастлива, рожай детей, теперь тебе никто не мешает».

 И он, никому ничего не говоря, будто идёт прогуляться, попросил сторожа открыть калитку, выпустить его и спросил, далеко ли мост через реку и получил точный ответ: что час ходу, если пешком, и исчез в темноте. Он дошёл до моста, вечером никто не отваживался переезжать через мост, только хозяин мажары решился пуститься в путь при лунном свете.

- Вы возьмите меня в ту сторону, я не грабитель и не убийца, - попросил мужика, протягивая несколько денежных купюр.
- Садись, мне с попутчиком будет веселее, - улыбнулся хозяин мажары и взял деньги. Вернувшись в особняк, княжна Вера прошла в спальную, Романа не было, она начала его кликать, но его нигде не оказалось. Сторож пояснил , что он недавно вышел прогуляться, успокаивая её. Она вернулась в спальную, чтобы переодеться и случайно увидел записку, оставленную Романом. Прочитав записку, она чуть не лишилась рассудка, ей показалось, что мир рушится, земля уходит из-под её ног, и, упав на канапе, горько зарыдала.

- Я даже не успела сообщить ему, что беременна,- плача причитала она. Княжна знала, что Нина была возлюбленной Романа. После изнасилования мужланами, она покончила собой, унося несбыточные мечты в иной мир.

  Княжна Вера поняла, что Роман бросил её, и утром на рассвете приказала кучеру заложить лошадей и выехала из города. Ранним утром мост оказался на удивление свободным, она возвращалась в свои пенаты и решила повторить судьбу той несчастной девушки Нины -  отравиться в особняке, закрывшись, соком веха, ядовитого растения – цикуты, которым был отравлен великий Сократ. Боже мой,- подумала она,- мне двадцать лет, и я успела  совершить столько злодеяний, что на целую жизнь хватило бы, а вот теперь добровольно собираюсь покинуть этот враждебный мне мир, унося в своем чреве зачаток моей первой любви, да, да, именно моей безумной любви, если он меня не любил и бросил. Он не простил мне убийства своих родных, того, что с ним сделала моя мать, признавая во всем этом только мою вину, теперь меня саму ждет Божий суд,  возмездие. Я на распутье, Господи, ведь это тяжкий грех, умертвить еще не родившееся дитя, а в чем его-то вина, а? Мне не удалось завоевать сердце любимого, а после этих кровавых событий я стала не нужна ему, и он ждал, когда свершится суд мести над теми, кто надругался над его возлюбленной, и терпел меня. И целительница меня обманула, подсунув мне колдовское зелье, которое не помогло избежать беременности. Как-то однажды эта колдунья заметила, что беременность любой женщины это божий дар, отказавшись, можно больше не дождаться его, нет более жестокого наказания для женщины, как бездетность, потому, что рождение и смерть человека это божья воля. Подумай, княжна Вера, потом будет поздно, родишь ребенка, может быть, и Роман найдется, узнав о рождении ребёнка, он непременно вернётся, а вытравив первого зародыша, ты больше можешь не иметь детей, и всю жизнь будешь карать себя за детоубийство, ведь он-то зачат от любимого человека, в любви и наслаждении. Она вынуждала кучера ехать день и ночь, только с короткими передышками, чтобы задать лошадям овса.

  Хозяин мажары, который взял попутчиком Романа, свернул с дороги в небольшой лесочек. - Надо бы чуть перекусить да немного поспать, вишь, какая темень,- и достал из хурджуна хлеб, сыр и кислое домашнее вино в глиняном кувшине.  Он насыпал фураж  на небольшое корытце с ремешками и прикрепил к хомуту.

- Только не балуй, Тешка, а то опрокинешь, и придется тебе только сенцом довольствоваться, - ласково проговорил он. Кобылица начала поглощать фураж, и хозяин мажары на ощупь в темноте налил Роману и себе домашнее вино.
Рассвело, Роман, тепло, попрощавшись с хозяином мажары, пошёл в сторону гор. Он только знал, что от особняка Веры поднимается горная дорога, и там несколько домов, а название села даже ни разу не слышал, значит, без названия он намерен эти дома найти и остаться там жить. Правда, это далековато, и запастись харчами не помешало бы, а вот где купишь, без провизии долго не протянешь. У него был маленький кожаный мешочек с золотыми монетами и немного денег, в крайнем случае, продаст золотую цепочку с оберегом, подарок Веры, чтобы ничто о ней не напоминало. Он нашёл ту горную дорогу, медленно пошёл по ней, надеясь встретить кого-нибудь, узнать название села и купить хоть какие-то продукты. Весеннее солнце палило нещадно, и ему стало жарко, он, сняв сюртук, перекинул его через плечо и, вдруг, на рыхлой дороге заметил следы колес и копыт лошади. Вот и мое спасение,- подумал он,- следы свежие, если идти побыстрее, может, и догоню, что там, повозку или мажару, которая, очевидно, направляется в какое-то село. Следы медленно поворачивали в лес, и правое заднее колесо, сойдя с оси, тащилась, оставляя неровный глубокий след. Вдруг Роман услышал, как недалече от дороги громко, с причитаниями плачет женщина. На опушке леса стояла повозка с отвалившимся колесом, и молодая женщина в пуховом платке обреченно стояла рядом с повозкой. Женщина, увидев его, схватилась за вилы и приняла агрессивный вид.

- Я не насильник, и если вы меня заколете своими вилами, значит, торчать вам у вашей повозки долго, пока кто-нибудь не проедет мимо вас, но вряд ли он захочет помочь исправить колесо. Он взял топор из повозки, срубил нетолстый ствол засохшего дерева и, подложив под заднюю ось, попытался приподнять и, кряхтя, крикнул ей, чтобы она поставила колесо.

- Я же могу надорваться, положите вилы, а то уйду, я сейчас вырежу и заострю клинышек и забью взамен металлического, вы где-то его потеряли. Когда клинышек был готов, он приподнял правую сторону повозки и крикнул женщине: Наденьте колесо на ось, этого хватит ненадолго, но с запасом клинышек,  и часто меняя их,  может быть, и доедете, - посоветовал Роман.
- Вы извините меня, дикарку, чуть не заколола вас, садитесь, если по пути, - нежным переливчатым голосом, произнесла она, снимая пуховый платок и распуская длинные белокурые волосы, выцветшие на солнце.
- Да вообще-то мне некуда идти, там, высоко, несколько домов, где живут друзья, а я дорогу туда не знаю, - с досадой сказал Роман.
- Вы мне очень помогли, поедемте, я вас хоть покормлю, отдохнете, а потом поищете своих друзей.
- Тогда давайте знакомиться, меня зовут Роман,- протягивая руку, представился он. - А меня Анна, два года назад муж мой, поручик из местных, привез меня сюда, а сам  по нелепой случайности утонул, мать его в прошлом году померла, и я осталась одна, и нет денег, чтобы выбраться отсюда, да и не знаешь, куда, кому, ведь родных-то нет. Роман шёл рядом с повозкой, постоянно смотрел на колесо, отказываясь садиться.  Она пошарила под сеном и достала глиняный кувшин с айраном.
- Выпейте прохладный айран, сейчас полдень, а потом еще жарче будет,- сказала «пеночка». У подножия горы показались несколько домов, они были построены на склонах, и все дома были каменными, с тростниковой крышей.
- А вы, куда так далеко ездили, если не секрет?
- Да какой там секрет, хотела  обновить одежонку, но не тут-то было, магазей оказался закрытым, получается, зря поездила, у нас есть в селе портниха, но очень скупая и всё дорого шьет, - с огорчением произнесла Анна. Она остановила повозку у большого двухэтажного дома. - Вот и приехали, это мой дом, где я живу, кроме лошади имеется несколько овец да коз и хлев, который вот- вот развалится, - засмеялась она. Роман помог Анне распрячь лошадь, хомут и сбруи отнёс в хлев, лошадь привязал в тени орехового дерева, положив перед ней  из копны охапку сена. Дом из четырёх комнат и веранды был построен прямо на отвесах висячей скалы, внизу зловеще чернела пропасть. Да, шаг в сторону, и ты в Тартаре, в гостях у Никты,- подумал Роман. Её муж был мелик, принадлежал древнему роду горных князей и служил в российской армии, а двадцатилетняя Анна была в лазарете сестрой милосердия, где он лечился после ранения, там они и познакомились, и она не отказалась поехать с ним в небольшое горное селение после его выздоровления. Когда Роман вешал деревянную дугу, из-под старого хомута выпала на ноги торба с металлическим ящиком внутри. Это был старинный маленький узорчатый медный сундучок, наполненный до отказа золотыми украшениями и драгоценными камнями. Вот это да, а ей не на что купить себе одежду, эх ты, князёк, сам утонул, а её оставил в нищете,- подумал Роман и повесил торбу обратно на место, решив потом спросить её об этом. С крыши начал валить черный дым, который странно кружился над ней, а потом, подхваченный ветерком, уносился за горные выси, и это означало, что Анна затопила очаг.

- А далеко живет ваша скупая портниха?- спросил вдруг Роман.
- А пошто тебе эта скупая мещанка, как она себя называет.
- «Когда у золота, скупой не ест, не пьет»,- говорил дедушка Крылов, пойду, гляну, может, померла? Роман пошёл по узкой тропинке. И как они в сумерках ходят тут, если хочешь покончить жизнь самоубийством, почаще вечерами прогуливайся по этой тропинке,- подумал он и засмеялся над своей шуткой. Мальчишка, который поил коз, измученных весенней жарой, показал дом, в котором живёт эта «мещанка».

  Роман постучался в дверь, и занавески у окна раздвинулись.

- Кого вам надобно? - спросил женский голос.
- Я хочу заказать себе у вас косоворотку, вы сможете её сшить?- схитрил Роман.
- Я все могу, - ответила она и открыла дверь. Роман не намерен был заходить в дом, он из кармана сюртука вытащил несколько купюр, отдавая ей десятку.
- Это аванс, приходите прямо сейчас к Анне и примите у нее заказ, всё, что она захочет, - произнес он. - Это большая купюра, у меня даже сдачи не найдется, молодой человек. Но Роман не стал слушать её и пошёл обратно по той же тропинке. Анна сидела на крыльце, ощипывала тушу курицы, чтобы приготовить обед.
- Ну как, мещанка тебя пустила в свои хоромы? - улыбаясь, спросила Анна.
- Нет, только на крыльце потолковали. Анна, мочка твоих ушей странно вытянута вниз, а что это, с рождения?  - Да нет, муж мне подарил золотые серьги, и мочки так вытянулись от их тяжести, я потом тебе покажу, - озорновато смеясь, произнесла «пеночка». Он сидел на ступеньках крыльца и смотрел в сторону тропинки, не идёт ли портниха. Придёт,- успокаивал он себя,- десятка притащит,- подумал он. Вот она, эта  простая обыденная жизнь, как говорил Чернышевский: «Он был заинтересован, сколько же, как она сама во всей её обыденной жизни», вот тут его шесток, без золотой клетки и, чОрт побери, без всякого сословия. Портниха шла гусиной походкой, тряся мощным телом, как бы ни свалилась,- подумал Роман. Она подошла к дому и обратилась к Анне, мол, надобно снять мерку на платье, чувяки, и располагает ли она временем.

- Ты иди, Анна, я всё остальное сделаю, - успокоил её Роман. Она подошла к колодцу, сполоснула руки и вытерла о полотенце, висящее на веревке. Роман, засучив рукава, приступил дощипывать тушу курицы, потом выпотрошил её и пошел к колодцу, чтобы промыть внутренности.
- У меня нет столько денег, чтобы заказывать все то, что она предлагает, Роман,  выйдя на крылечко, крикнул Анне.
- Заказывай! - не отрываясь, повелительным тоном ответил он. Роман не выдержал, поднялся в дом и сходу обратился к портнихе:  Ей надобно сшить  несколько платьев из муслина, аксамита, парчи и хромовые чувяки, вот и все, а насчет нижнего белья пусть она сама решает, - сердито сказал он. Портниха растерялась.
- Но, молодой человек, у меня есть только парча, а о других тканях вовсе не слыхала, - недоумевая, ответила портниха. - Вот вам еще двадцатка, поезжайте хоть куда, но выполните заказ, уверяю вас, такая ткань существует. Озадаченная портниха ушла, и Анна долго хохотала над шутками Романа. Он присоединился к ней, и сквозь смех произнес: «Пошутили вы не на шутку с ним: он шел и все бранил вас», вот тебе, Анна, такая забавная лермонтовская шутка, - продолжая смеяться, произнёс Роман.
- Пока курица готовится, Роман, пойдем, покажу погреб с вином и выбери сам, что душа пожелает, - сказала Анна и встала, поманивая его за собой. Погреб был обставлен дубовыми бочками, и на каждой бочке имелась надпись, когда её содержимое подвергалось переработке, в основном, в бочках был коньяк  и вино многолетней выдержки.
- Это его отец сделал такой припас, пока ждал его возвращения из армии, но не дождался, - грустно произнесла Анна. Каждая бочка имела свою деревянную затычку, откуда можно было затариваться.
- Я сейчас принесу небольшой бочонок, и ты сначала туда нальешь, а потом перельем в хрустальные графинчики,- и ушла. Они сидели на веранде, где весенний ветерок ласкал их прохладой, да, это был его мир, и пока он не намерен был так скоро покинуть его, мир, который, наконец-то, он обрёл по повелению судьбы, той же Фортуны, которая держала его за руку и не отпускала, а «безумец» - фатум, разрушивший его жизнь, пока безмолвствовал.

  Вечерело. В домах пока не зажигали лампы, экономя масла, недостаток которого ощущался в каждом доме, и Анна, тоже, несмотря на вечерние сумерки, не торопилась зажечь лампу.  Со склонов гор сошёл снег, превращаясь в небольшие грязные ручейки, которые вливались в горную речку и уносились мощными потоками. Расцвели белые и алые акации, мимоза, распустил свои ярко-красные воушесцы и гранат. В долину пришла долгожданная весна, придавая всему живому расцвет жизни. Анны не было, она зашла в сарайчик, пристроенный к хлеву, и что-то долго не выходила. Роман сидел на берегу, не смотря на сумерки, смотрел на быстрые воды.

- Роман, в сарайчике теплая вода, иди, освежись малость, и не жалей воду, а я сейчас принесу полотенце и чистое нижнее белье и рубашку, которые остались от мужа, если, конечно, не брезгуешь, - произнесла Анна, завязывая мокрые волосы платком. Он, наслаждаясь теплой водой, протирал свое исхудавшее тело мочалкой, напоминающей мох, и лил теплую воду на себя тазик за тазиком. Постучавшись, зашла Анна и положила на сухую полку чистую одежду, он непроизвольно закрыл старой одеждой свой срам, повернувшись к ней спиной.

- Боже мой, - вскрикнула она, увидев на его спине зарубцевавшиеся шрамы и порезы,- какой изверг тебя так изуродовал, Роман?
- Это долгая история, и даже вспоминать приходиться с вздрагиванием, потом как-нибудь расскажу, - неохотно ответил он. Когда он выходил, на веранде уже горел свет, очаг, а с другой стороны очага камин на кухне топился, и она собирала всё то, что было у нее съестное на стол.

- Анна, скажи, пожалуйста, а где вы, сельчане  вообще покупаете продукты, раз тебе проходится ездить в магазей в такую даль?
- Да тут у нас есть небольшая лавка, но хозяин скупердяй, ко всем вдовам пристает и часто отказывает, мол, кончились продукты, а так, кто как перебивается, живут в основном бедно, своим скудным хозяйством - мешая в казане рис, произнесла Анна.
- А он к тебе тоже приставал? - с ревнивым взором спросил он.
- Приставал, но я же не кокотка и не страдаю нимфоманией, - начала нервничать она. Он больше не проронил ни слова. - Спасибо, я есть не хочу, лучше пойду, прогуляюсь.
- Но с ним у меня ничего не было, ты слышишь меня, Фома не верующий? - вслед крикнула она. - Женский передок для личного пользования, как у того лавочника, кому открываю, а кому нет и «Престань жить в погребах, как крот в ущельях подземельных», как говорил Державин,- и вышел. Боже мой, какая темень, и луна что-то замешкалась в облаках,- подумала Анна, ведь пропадёт, а какой умный, образованный и посланник самого Господа. Она не спеша положила сверху на рис кусок бараньего курдюка и вышла на улицу, но Романа нигде не было. Роман вернулся к полуночи и пошел в сарайчик и, раздевшись, лёг на верхнюю сухую полочку, попытался заснуть. Она нашла его только под утро, когда единственный петух  в соседнем с портнихой доме начал дико горланить, и вслед за ним камышевка затеяла утреннюю песню.

- Я тебя всю ночь прождала, изверг ты этакий, - начала браниться Анна,- я же сказала, что все эти два года у меня мужчины не было, я не лгу.
- «Не лги! Главное - не лгите самому себе», как-то говорил Достоевский, я верю тебе, да и какое мне дело до ваших амуров, до этого крылатого мальчика с луком и стрелами, и я не намерен от его надоедливых стрелок страдать, как когда-то Грибоедов: «Ах, амур проклятый!». Она взяла его за руку, насильно заставила слезть с полки и повела за собой в спальную, где ложе любви кавказского князька, покрытое голубым бархатом, начало возбуждать его с небывалой силой. Конечно, она была еще очень молода, красива, с вьющимися белокурыми волосами, стройным станом, как у лани, и ей было всего-то двадцать два года, её белоснежное девичье тело, стоячие груди настолько были соблазнительны, что похоть начала зажигать его кровь.

- Анна, опомнись, пожалуйста, я этого позволить себе не могу, ты уж прости меня, ты ведь меня совсем не знаешь, - удрученно произнес Роман. Но она, находясь в плену вожделения, вовсе не слушала его и, опустившись на колени, начала снимать его брюки… Он, тоже опустившись на колени, начал её целовать в губы, в грудь, слегка тиская их и покусывая соски… Анна, давно не видевшая мужской ласки, долго истосковавшаяся и томившаяся в одиночестве, не смогла унять овладевшее ею сладострастие, предалась разнузданному своеволию и страсти, наполняясь восторгом… - Все-таки боженька услышал мои мольбы и дал возможность насладиться тобой, - с восхищением тихо шептала Анна, не выпуская его из своего объятия. Роман встал, подошёл к тумбочке, налил в серебряную чашу коньяка из графина и выпил.

- Пойду в хлев, выпушу овец и коз, задам лошади овса и пойду, схожу в лавку, а ты приготовь какую-нибудь авоську мне, - сказал Роман, накинув на плечи сюртук, вышел из дома. Лавка, похожая на небольшой сарайчик, стояла на самом берегу реки. Здесь река была широкая, быстрая и с круговоротами. Лавочник, высокий, худой, весь в бородавках, бородастый мужчина даже не отвлекся от своих дел, когда Роман зашел вовнутрь лавки.

- Вы хотите что-то купить? - не поворачиваясь, спросил лавочник.
- Это ты  здесь разводишь, амуры с вдовами, чьи мужья погибли на войне, пока ты здесь обрастал бородавками? У тебя были близкие отношения с Анной и долго ли продолжались эти отношения?
- А что, конечно, ведь их кому-то нужно ублажать, этих вдов. Я у нее дома не бывал, мы этим прямо здесь и занимались, темпераментная же она, скажу вам, баба, не ровня нашим  толстушкам и легковозбудимая, - цинично ответил он и засмеялся, обнажая почерневшие зубы, съеденные скорбутом.
- Я хотел на зорьке порыбачить, ты не показал бы тихое место, где можно было бросить сеть или мережу, чтобы поймать рыбу для ушицы, а? Я отблагодарю, вот тебе червонец, - произнес Роман и положил на прилавок золотую монету.
- Конечно, покажу, это место только один я знаю,- сказал лавочник, и вышел из-за прилавка и, чуть прикрыв дверь, поманил Романа на край берега.
- Вот туточки, напротив старого дуба,- и не договорил, от сильного толчка Романа лавочник упал с высоты в быстрые и холодные воды реки и исчез в её волнах. Роман оглянулся, вокруг никого не было, немного посидев на берегу, всматривался в водную стихию, лавочника не было видно.

Он быстро вернулся к Анне.

- Наверное, лавка опять закрыта, да, Роман?
- Нет, лавка открыта, но, говорят, мол, лавочник утонул, - не смотря на нее, ответил он и начал собирать свои вещи.
- Ты куда, Роман, неужто  бросаешь меня?  откуда, черт побери, взялась твоя  такая необузданная маврская ревность, страстная недоверчивость, мучительное сомнение, а? - опускаясь на колени, рыдая сквозь слёзы, спросила Анна.
- Да все оттуда, как ты могла целоваться с ним, прижимаясь к бородавкам этого чудовища, не говоря о том, что ты прямо в лавке вступала с ним в половую связь, кто ты после этого? Даже не кокотка, а деревенская шлюшка или гетера из диктериона, продавшая честь за харч, супруга своего горного князька, пролившего кровь за отечество, а? Не дослушав её объяснения, он вышел и ушел в хлев и скоро принёс торбу с сундуком, полным золотыми украшениями и бросил к её ногам.

- Он, сам не ожидая того, случайно утонул и, полагаю, что не успел об этом сообщить тебе, а мать, наверняка, не знала об этом. Боже мой, какой позор, какое постыдное унизительное положение, прямо скажем, бесчестье, « К добру и злу постыдно добродушны», говорил молодой Лермонтов, наверняка, по такому случаю,- и, взяв сюртук, вышел из дома и направился к дороге, ведущей высоко в горы, чтобы жить анахоретом. Но Анне не хотелось отпускать его, он теперь был для неё всем, и упускать свое счастье она была не намерена и бегом пустилась за Романом, упав в ноги.
- Мало ли что он по дурости от зависти наговорил тебе, небылицы, это ложь, вымысел, ведь не было ничего, поверь мне, я не смогла бы опуститься до такой низости, так позориться. Молю тебя, не бросай меня, давай создадим семью, я рожу тебе детей, и счастливо заживём, а если ты уйдешь, я брошусь в пропасть, - рыдая, молила она, не отпуская его ноги. Конечно, она здесь в глуши зачахнет, может быть, в самом деле, лавочник сдуру сбрехнул, чтобы досадить ей, иначе пошла бы молва нехорошая, люди всё знали бы и злоехидными насмешками извели бы её.

- Вставай, Анна, пойдем домой, ты говорила очень восторженно, по-державински, Льете... сладкие в сердца восторги…

Он наслаждался стоящей тишиной – «языком Бога», как утверждал уважаемый Джалаледдин Руми, своим счастливым состоянием, старался забыть те неприятные события, которые коснулись его, когда он жил с княжной Верой. Только её неземная красота, тонкая изящная фигура стояла перед глазами, порой возвращая его в её богатый мир, но неприемлемый для него, ничего, пройдет время, и он её забудет. Да, это был его шесток, родной, где он чувствовал себя независимым, уверенным. «Всяк сверчок знай свой шесток". Знаете такую поговорку? Смысл её в том, что не стоит соваться в чужие дела или браться за то, что не умеешь, никогда никому не рассказывай о себе, если хочешь спокойно жить и от души рассмеялся. Вот так странно устроен человек, уникальное создание Божества. Что ему Гекуба, что он Гекубе, чтоб о ней рыдать, говорил Гамлет. Нет прекрасной поверхности без ужасной глубины - красивое - восхищает, но истинно прекрасное - подавляет, то похоже на него, утверждал уважаемый Ницше...

Рукопись – май, 2015г. Июнь, 2026г. м.м.Б.