Увы, композиторы исчезнут ещё быстрее, чем извозчи

Увы, композиторы исчезнут ещё быстрее, чем извозчики

Увы, композиторы исчезнут ещё быстрее, чем извозчики.

Я говорю «увы» не потому, что всякая исчезающая профессия вызывает у меня скорбь. Профессии исчезали всегда. Мы не оплакиваем каждый день фонарщиков, переписчиков, наборщиков ручного набора, телефонисток, кучеров. История безжалостно снимает с человека те функции, которые машина начинает выполнять быстрее, дешевле и надёжнее.

Но слово «композитор» жалко.

В нём есть нечто большее, чем обозначение человека, который пишет музыку. Композитор — это тот, кто составляет целое. Тот, кто берёт разрозненные элементы и соединяет их в форму. Он не просто производит звуки; он упорядочивает хаос, создаёт связь, строит внутреннюю необходимость.

Поэтому слово «композитор» легко выходит за пределы музыки. Можно сказать: композитор шахматной задачи, композитор сложной комбинации, композитор игры, композитор формы. Это слово связано не только с ремеслом, но с типом ума.

Совсем другое дело — извозчик.

Извозчик в нашем слухе — слово грубоватое, уличное, почти телесное. Лошадь, кнут, грязь, холодная московская улица, окрик, торг, запах конюшни, тяжёлая работа. Конечно, настоящий извозчик мог быть умным, ловким, наблюдательным человеком. Он знал город, погоду, лошадей, клиентов, опасности дороги. Но само слово не возвышает профессию. Оно не стало метафорой высшего интеллекта. Никого не называют «извозчиком шахматной партии» в знак восхищения.

Поэтому исчезновение извозчиков воспринимается почти без трагедии. Город стал удобнее, быстрее, чище. Лошадь уступила место трамваю, автобусу, метро, такси, автомобилю. Извозчик исчез не потому, что разучился править лошадью. Он исчез потому, что город перестал нуждаться в этом умении как в массовой услуге.

История московского извоза здесь почти символична. До 1917 года в Москве было около 15 тысяч легковых извозчиков, к 1920 году осталось около 5 тысяч, а к 1 декабря 1934 года — всего 385. Потом исчезновение стало почти окончательным: в 1928 году их было около 4,9 тысячи, в 1931-м — 2,1 тысячи, в 1936-м — 120, в 1938-м — 68, а в 1939 году патенты взяли только 58 легковых извозчиков. К середине 1930-х их вытеснили такси, трамваи и метро; окончательно конные экипажи исчезли в Москве в начале 1950-х годов.

Вот здесь и возникает тревожная аналогия.

Композитор может исчезнуть по той же причине. Не потому, что люди перестанут любить музыку. Не потому, что музыка станет ненужной. Напротив, музыки станет неизмеримо больше. Она будет звучать всюду: в роликах, играх, фильмах, презентациях, поздравлениях, рекламе, домашних видео, спектаклях, личных проектах, семейных архивах.

Но общество может сказать: нам не нужен человек, который пишет музыку. Нам нужна музыка. А музыку теперь можно получить нажатием кнопки.

Там, где музыка является не исповедью, а услугой, композитор действительно оказывается в положении извозчика. Его ремесло может быть тонким, сложным, достойным уважения. Но если машина выполняет ту же функцию быстрее и дешевле, рынок редко задаёт метафизические вопросы.

Извозчик тоже мог бы сказать: «Вы не понимаете, сколько здесь искусства. Надо знать лошадь, дорогу, погоду, ухабы, характер улицы, характер клиента». И он был бы прав. Но город отвечал ему не философией, а трамвайным расписанием.

Так же и композитор может сказать: «Вы не понимаете, сколько здесь слуха, формы, памяти, стиля, гармонии, вкуса». И он тоже будет прав. Но новый мир может ответить ему интерфейсом: выберите стиль, настроение, темп, длительность, голос, инструменты — и получите результат.

И всё-таки аналогия с извозчиком не только мрачна. В ней есть важный поворот.

Человек, который управляет машиной, — это тоже извозчик.

Извозчик не исчез абсолютно. Он пересел с козел на водительское сиденье. Лошадь сменилась мотором, вожжи — рулём, кнут — педалью газа, знание лошадиной повадки — знанием машины, дороги и правил движения. Старая профессия умерла, но её функция не исчезла: человек всё ещё перевозит человека. Просто он делает это через другую силу.

Значит, может быть, и композитор не исчезнет совсем. Может быть, он пересядет с нотной бумаги за другую машину.

Композитор будущего — это не обязательно человек, который сам выписывает каждую ноту. Это человек, который умеет управлять музыкальной машиной: задавать направление, слышать результат, отбирать, исправлять, отвергать, требовать, соединять, придавать смысл. Он уже не столько пишет музыку в старом смысле, сколько дирижирует возможностями.

Иногда хочется сказать: все мы будем композиторами. Но это неточно. Не все будут композиторами, как не все стали писателями после распространения грамотности и не все стали фотографами после появления камеры в каждом телефоне. Возможность станет массовой, но желание — нет. И способность — тоже нет.

Точнее сказать так: композиция станет доступной многим, но композиторами станут немногие.

Миллионы людей смогут создавать песни, мелодии, музыкальные сцены, звуковые картины. Человек, не знающий гармонии, контрапункта и оркестровки, сможет сказать машине: мне нужна песня о моей любви, о моей матери, о моём детстве, о моей стране, о моей боли, о моей шутке — и машина даст музыкальное тело этому чувству.

В этом есть освобождение.

Но в этом же есть и потеря.

Когда писать умеют все, слово «писатель» меняет смысл. Когда фотографировать умеют все, слово «фотограф» уже не означает просто человека, владеющего аппаратом. Когда музыку смогут создавать многие, слово «композитор» тоже потеряет прежнюю исключительность.

Вот почему я говорю: увы.

Не потому, что мне хочется сохранить цеховую привилегию. Не потому, что мне жалко старой монополии. А потому, что вместе с прежним композитором может исчезнуть красивое представление о человеке, который не просто производит звуки, а собирает мир в форму.

Извозчик исчез — и город стал удобнее.
Композитор исчезнет — и музыки станет больше.
Но станет ли больше смысла?

Вот главный вопрос.

Если композитор — это только поставщик музыкального продукта, его судьба действительно печальна и почти решена. Машина победит его так же, как таксомотор победил пролётку. Но если композитор — это человек, который умеет слышать необходимость формы, различать живое и мёртвое, выбирать из тысячи вариантов один, потому что только он правдив, — тогда композитор не исчезает. Он меняет орудие.

Старый композитор работал с нотами.
Новый композитор будет работать с возможностями.
Старый композитор писал музыку.
Новый композитор будет извлекать музыку из океана музыкальных вероятностей.

Но океан сам по себе не автор. Машина может породить бесконечное количество звуков. Она может имитировать стиль, эпоху, настроение, голос, жанр. Она может делать музыку гладкой, эффектной, приятной, трогательной. Но она не знает, зачем именно эта музыка нужна человеку. Она не знает, какая фраза должна остаться, а какая должна быть уничтожена. Она не знает, где красивость становится ложью. Она не знает, где надо остановиться.

Это всё ещё должен знать человек.

Поэтому будущее композитора не в том, чтобы соревноваться с машиной в производительности. Это безнадёжно. Человек не победит машину количеством вариантов, скоростью генерации, доступностью, дешевизной.

Но человек может остаться тем, кто отвечает за смысл.

В будущем вопрос будет звучать не так: кто умеет сочинять музыку? Сочинять смогут многие. Машина поможет многим.

Вопрос будет другой:

Кому есть что сказать?

И ещё более трудный:

Кто умеет услышать, что именно он сказал?

Потому что в мире музыкального изобилия настоящим композитором станет не тот, кто нажал кнопку, а тот, кто сумел не утонуть в возможностях. Тот, кто выбрал. Тот, кто отказался от лишнего. Тот, кто услышал фальшь там, где машина предложила красоту. Тот, кто сумел превратить музыкальное изобилие в человеческую форму.

Извозчик старой Москвы исчез. Но человек, управляющий движущей силой, остался. Он стал водителем.

Может быть, композитор старого мира тоже исчезнет. Но человек, управляющий музыкальной силой, останется.

Только не надо утешать себя тем, что все захотят стать композиторами. Не захотят. Большинству будет достаточно готовой музыки, как большинству достаточно готового транспорта. Одни будут пассажирами, другие — пользователями, третьи — заказчиками, четвёртые — случайными любителями.

И лишь немногие захотят взять на себя настоящую ответственность формы.

Композиторы, возможно, исчезнут ещё быстрее, чем извозчики. Но исчезнет не сама потребность в музыке и не сама способность человека к созданию формы. Исчезнет прежняя профессия, прежний цех, прежний ореол исключительности.

А дальше всё будет зависеть от человека.

Машина даст движение.
Машина даст звук.
Машина даст бесконечное количество вариантов.

Но она не даст направления.

И потому последний вопрос будущего будет очень старым:

не кто умеет сочинять,
а кто знает, куда ехать.