игра-1

Жервеза ждала меня до двух часов ночи. Не наблюдаемый из окон, я подбивал одеяло мрака под себя и бросал свои взгляды в открытое окно. Мозолистые руки подпирали туповатый круг её заплывшей головы. Казалось, она видит весь Париж, прослеживая взглядом улочки и здания, с любовью исхоженные Виктором; говорили, он манихеец и занимается мистицизмом, рисуя на полях своих книг алые розы и золотые узоры. Жервеза не знала, но это понимала, — видела призрак архитектора, слышала розы на этих полях, и звезды в чёрной неразличимости ночи пели ей.

              Утром встала — что за шутка?
              Так и ломит и трясёт!
              Посылаю в город внука:
              Пусть бутылочку возьмёт.
              Битый час он пропадает;
              А вернулся — вижу я:
              Полбутылки не хватает.
              Не ребёнок, а свинья.

Жервеза понимала, откуда доносится песня: то не драконоподобные звёзды, а госпожа Бош по соседству; пьяная вдрызг, выплясывает круги вокруг спящего г-а Боша и расплёскивает выпивку. От грязной юбки несёт сивухой и порочной вонью. Её тень часто продавливалась сквозь свет и была болезненно заметна в окнах. За ней наблюдали: печальная прачка и пара шатающихся кровельщиков на улице.

Один из них сорвался, и упавши, он увидел в чёрном безмолвии неба своего отца.

Стой! Разве не хочешь ты просить прощения у моей матери, старая мразь? Отвечай! Куда ты снова уходишь, пьяный чёрт? Растворяясь в забытьи, Купо заметил, как нечто проскользнуло на краю его взгляда, и закрыл глаза. Язык не слушался, а в боку его то тянуло, то кололо.

Маленькие острые вилочки кололи: хороводили чёрные тени, и сколько он чертыхался, столько возникало вокруг него боли. Жервеза смотрела с тёмным безразличием и тоской: он снова допился до розовых слонов, – и что с того. Неугомонные слоники танцуют, воют, тащат Купо домой. Глазам, слипшимся от ужаса, сквозь тишину кажется зелёный бес и слышатся его негодные дети. Розовые слоники щипают омладенчившегося кровельщика за худые ляжки и жирные щёки.

Жервеза уже умерла. Последний в её жизни опарыш, последняя корча, последнее ожидание. Она ждала ли Виктора или хотя бы Купо, она не знала. Но перед смертью ей сказали, бросив камень, что: Emile Zola — французский писатель, драматург и публицист и один из самых замечательных представителей реализма второй половины XIX века, вождь и теоретик натуралистического движения в литературе.

Она умерла. С гордостью приготовляясь к вечному возвращению; в Париж, а он всё рос на глазах под теплом и светом. Я, закрыв старую книгу, уснул, и на мосту Пон-Нёф нищая голь наконец утонула в холодных чернотах страниц.