Переосмысление

                «Сегодня ночью я смотрю в окно
                и думаю о том, куда зашли мы?
                И от чего мы больше далеки:
                от православья или эллинизма?
                К чему близки мы? Что там, впереди?
                Не ждет ли нас теперь другая эра?
                И если так, то в чём наш общий долг?
                И что должны мы принести ей в жертву?»
                И. Бродский.
                =======================

Теперь так мало немцев в Инстербурге,
что кирха стала храмом Михаила,
хоть ранее в ней был спортивный зал.
Есть в этой перемене безнадёжность.
А впрочем зал, где занимались спортом,
не так уж безнадёжен, возвращаясь
на круги проторённые свои,
спортивное трико сменив на рясы.
Никто не виноват, что ризы веры
приносят сбор монеты звонкой больше.
И пусть роняют вздор Литва и Польша,
увидев в этом для порока щель.
Но в суе, что касается порока,
то человек не от него зависит,
а от зазора нравственности в нём.
Прекрасно помню, как латали кирху.
Была весна, я брёл куда-то мимо.
А два рабочих словно пилигримы,
шпиль оседлав, свершали свой исход.
Зияла в кровле времени прореха
и на верёвке к ней с вершины съехав,
они общались пантомимой рук.
Движений резкость оборвали звуки.
Сорвавшись с губ, старались обогнать,
рождая слово. Слово было «мать».
В церковный двор проследовала вышка
и прочно став у стенки на две лапы,
корзину подняла к прихожей Бога.
И кровля стала тихо поддаваться, –
Светло, коль ты дыра в церковной крыше,
а пред тобой с заплатой искуситель.
К тому же искуситель мог считать
дыру предметом неодушевлённым
и равным в вечной степени заплате.
Потом в машине увозили мусор,
а я, присев на паперти ступень,
глядел на мир сквозь время старой кирхи
на всё, что не бывало в этом храме
иль в старой кирхе с самого рожденья.
Мне думалось, когда нибудь во мне погаснет свет,
точнее  – в день, когда меня не станет,
кто знал меня, возможно в ней помянет,
и патина молитвы упадёт на райский
сад и праведников Бога.
Но сверстников уже не будет много,
кто много знает, долго не живёт.
Свечой зажжённой мы тревожим память,
ведь каждый умирает в мире дважды.
В прискорбный первый час душа оставит тело,
а час другой – когда о нас забудут.
Разделит церковь всех на до и после.
Вернее, всех нас разделила вера,
участвуя в борьбе добра со злом.   
И в том меня не надо убеждать:
многополярность обрела протезы,
а лимитрофы позабыли страх.
Вернее, потеряли обоняние.
Видать крепка связующая нить
и потому Царь-пушка не стреляет
творящими историю поныне.
Со старостью, твердят, приходит мудрость,
но постулат в прострацию впадает.
Деменция скорей альтернатива,
как отмечал ещё Ларошфуко.
И потому ценз власти до лафета.
Точнее говоря – до катафалка. 
Расчёт, как мирра, источая честь,
слезу стряхнёт усопшему в жилетку,
зерно от плевел вряд ли отобрав.
Все двери открывают светом веры,
которая в нас явно потускнела,
пролив в прорехи сердца хлад и хмарь.
И потому извечные вопросы встают в ночи,
где не видать ни зги.
Окно – Квадрат Малевича,
где набекрень мозги
от поиска банальных истин жизни.
=================================
Фото авторское.