Стеснение куталось в шаль

Скромность тихо дремала в углу,
Стеснение куталось в шаль.
Но мелкий бесёнок прогнал эту мглу,
Сказав: «Хватит! Мне их не жаль!»

Он выплеснул в сердце горячий коктейль
Из похоти, страсти, любви.
И скромница рухнула, словно цитадель,
Услышав: «Живи же, живи!»

И вот она — пламя, ракета, гроза,
Расправила крылья свои.
И к чёрту морали! Взгляните в глаза,
В них тонут теперь корабли.

Какая печальная, Боже, душа!
Её отогреть — это миссия, квест.
Шагает по лезвию, еле дыша,
Неся свой судьбою назначенный крест.

Ведь это не прихоть, не слабости миг,
А знак, предначертанный путь.
Так слышится ей этот дьявольский крик,
Что не дал ей мирно уснуть.

Она разучилась бояться и ждать,
Искать оправданья поступкам.
Ей проще сгореть, чем себя предавать,
И верить лукавым уступкам.

В ней дикая кошка и ангел святой
Сплелись в неразрывном союзе.
Один дарит телу хмельной непокой,
Другой — слезы прячет на блузе.

И тянутся к ней, как на свет мотыльки,
Мужчины, поэты, безумцы.
Им кажутся чувства предельно легки,
Они — в этом море пловцы.

Но дно в тех глазах — это омут без дна,
В котором спасенья не будет.
Она допьяна этим штормом пьяна,
И утром себя же осудит.

Осудит за смелость, за дерзость речей,
За то, что опять не сдержалась.
За пламя десятков сгоревших свечей,
За то, что собою осталась.

И снова бесёнок ей шепчет: «Смелей!
Ведь жизнь — это танец на углях.
Ты стала прекрасней, честней и живей
В моих раскалённых округах».