Больничный покой. глава 13

Я пришла на капельницу как обычно. В коридоре меня встретила цыганка Земфира — улыбчивая, громкоголосая женщина с шикарным, длинным волосов как воронье крыло. Её тоже до сих пор не выписывали, что ее печалило.

— Слышала? — сказала Земфира, хватая меня за руку. — Ночью привезли девушку. Сорока трех лет. Без определённого места жительства. Санитарки её отмывали, медсёстры в чувства приводили. Говорят, плохая совсем.

— Бедная, — вздохнула я.

— Она лежит в конце коридора. И Земфира удалилась на зов санитарки.

Я шла по коридору дальше к процедурному кабинету. И конечно обратила внимание на лежащую в кровати женщину.

На койке, скрючившись, под теплым одеялом, спала женщина.

Она почти не дышала. Лицо — с впалыми щеками и в то же время отекшее, чужое. Волосы — тусклые, редкие. Руки — синие, с обкусанными ногтями.

Не верю глазам. Но я узнала её.

Аня.

Чертоги памяти распахнулись. И я провалилась в четырнадцать лет. В детский лагерь. В нашу смену, самую счастливую и безумную.

Мы кутили вместе. Сбегали из отряда по вечерам к деревенским мальчишкам. Сначала боялись, потом — вошло в привычку. Перелезали через забор, падали в крапиву, хохотали, зажимая рты ладошками. Потом сидели на берегу реки, смотрели на звёзды и делились мечтами.

Там, в том лагере, мы первый раз попробовали сигареты. Украли у вожатой пачку, ушли за спортплощадку, закашлялись до слёз, но сделали вид, что мы самые крутые на свете.

Мы менялись одеждой перед вечерними дискотеками. Её зелёные лосины, моя розовая майка. Накручивали друг другу чёлки плойкой, заливали малиновым лаком для волос — тогда это было писком моды. И обсуждали мальчишек. И клялись, что будем подругами навсегда.

А потом лагерь кончился. Мы разъехались по домам. Обменялись адресами и городскими телефонами, Звонили друг другу раз в месяц. Потом два. Потом — замолчали.

Жизнь развела нас. Я даже не знала, где она живёт. Замужем ли. Есть ли дети. Работает ли.

И вот — встреча. Спустя тридцать лет. В больничной палате. Я стою в коридоре. Она спит. Точнее, не спит — теряет сознание. Дышит тяжело, с хрипом, почти не дышит.

— Аня, — говорю про себя я. — Ты помнишь? Твои зелёные лосины?

Она не слышит.

Внутри меня смешалось всё. Сожаление. Сочувствие. Искреннее, острое пожелание ей счастья. Того самого, которого у неё, кажется, не случилось.

Земфира трогает меня за плечо:

— Ты чего? Бледная вся. Знакомая, что ли?

— Знакомая, — говорю я. — Когда-то. Очень давно.

— Помочь чем?

Я молчу. Смотрю на Аню. На её синие руки, на редкие волосы, на бездомное лицо.

Могла ли я сейчас чем-то ей помочь?

Я не знаю.

У неё нет прописки. Нет дома. Нет, наверное, и полиса. А у меня — своя операция на носу. Своё сердце, которое ещё не починили. Своя новая жизнь.

Но я подхожу к её койке. Осторожно, чтобы не разбудить, поправляю одеяло. Она вздрагивает во сне. Что-то бормочет.

— Ты поправляйся, — шепчу я. — Мы с тобой ещё малиновым лаком волосы покрасим. Помнишь, как пахло?

Я оставляю на тумбочке свой номер телефона. И пару мандаринов — угощение из дома. И ушла.

Земфира опять догнала меня.

— Думаешь, поможет? — спрашивает.

— Не знаю, — отвечаю. — Но если бы она была на моём месте, она бы тоже поправила моё одеяло. Я её знаю. Такой была. В четырнадцать.

Я выхожу из больницы. Солнце светит. В лицо пышет лето.

И в груди — тепло. Не от погоды. От того, что я сделала. Маленькое. Ничтожное. Может быть, бесполезное.

Но — человеческое.

Без вопросов. Без условий. Просто — поправила одеяло.

Как когда-то женщина в белом халате поправила моё.