Там... где Макар телят не пас

ТАМ ... ГДЕ МАКАР ТЕЛЯТ НЕ ПАС
12-й рассказ из серии – «Судьбы»

– Деньги есть – Веня, Ваня! – Денег нет – паршивый китайца! – Жаловался мне двадцати восьмилетний веснушчатый мужик, уже как год освободившийся из заключения и успевший жениться на русской женщине, то же бывшей заключённой.
Лично я провёл в отсидке уже пять лет, продолжал «тянуть» срок … и мне – двадцать ...
Будучи заключённым китаец Ваня стирал робы шахтёров-нефтяников, да так и остался на прежнем месте. Стирал робы … Но уже вольнонаёмным.
– Когда был в заключении, то худо-бедно хоть кормили меня … голова не болела … А здесь, вот ... деньги быстро кончаются, а эта «зараза», когда прихожу с работы – уже всё сожрала! – Продолжал он жаловаться на судьбу.
– Зачем же ты, Ваня, так сразу женился? – Спросил я его.
– Да не хотел я … а она тут – как тут! – Говорит – пока поживи у меня, там может тебе комнату в общежитии дадут … Я и клюнул. Три дня поспал на полу, а потом она и говорит: «Ну чего ты маешься, не надоело тебе на нарах валяться за десять лет? – Ложись рядом, я не кусаюсь, хоть койка и узкая – поместимся». Я и того … а там сам понимаешь … вот так и женился …
– За что ж тебе десять лет влепили – спрашиваю я – ты такой тихий, положительный и таракана не обидишь … раньше мне не рассказывал про себя.
– За грабёж …
– Ого! Что же ты ограбил?
– Конную хлебную повозку … из пекарни везла в коммерческий магазин. Шёл 1944 год. Но Белую Церковь уже наши освободили. Смотрю едет. Я ещё раньше засёк её. Вижу хлеб горой прикрытый брезентом ... Но сзади брезент не пришвартован верёвками … болтается. Кучер и автоматчик с калашом сидят впереди. Я подбежал сзади незаметно, поднял брезент и схватил аж две булки! – Повезло – думаю … Не тут то было! Какая-то зараза заметила и крикнула: «Хлеб воруют» – Это кричал «мент» поганый! Я убегаю, но слышу очередь из калаша и крик: «Стой скотина»! А пули так и жик-жик! – Или мне показалось! Страх меня свалил на мостовую! Подбегает автоматчик и «мильтон» хватают меня за шиворот! Булки отобрали, разумеется … «мильтон» на меня наручники и тю-тю!
– Что ж так много дали?
– Всё правильно – говорит Ваня – Теперь я кодекс знаю. – Вот если бы я украл ночью, или даже днём, когда никто не видел – это воровство – сам знаешь. – Дают три года. А я грабанул, как говорится, из под носа охранника … Нахрапом! – Это уже грабёжь! – Здесь десять лет – как пить дать! И ещё мло! Тогда я был малолетка … Ещё и семнадцати не исполнилось … потому только десять ... По справедливости ... Но, я как-то и не печалюсь. Как только меня посадили, то кроме баланды я имел ещё и пятьсот пятьдесят грамм хлеба ежедневно … Ежедневно … улавливаешь!.. А на воле неделями голодал … война!
Помолчали. Он посидел ещё минут восемь, взял под мышку мой пиджак для стирки и сказал – 
– Принесу в самом лучшем виде отстиранный и отглаженный, дырочки заштопаю так, что комар носа не подточит. – Говорю ему –
– Ваня, я хоть имею немного, но заплачу тебе, знаешь же, нам стали выдавать частично деньги … кто в своём ходит.
– Нет, я не возьму. Ты друг мой … да и не годится вольнонаёмному из заключённого брать деньги … лагерный кодекс соблюдать надо … Ты деньги копи, на воле пригодятся … Там пока не сладко … отстраивать нужно … Сталин сказал. –
Я не слышал, что сказал Сталин, но китайцу Ване – поверил. В лагере копить деньги не получалось.
Хоть раз в неделю хотелось разнообразить свой стол. Я из сотоварищем покупал в лагерном ларьке полукилограммовую банку печени трески, банку томатного сока и грамм триста репчатого лука. Всё мы смешивали в алюминиевой миске и вечером в воскресенье, как говорится – «гужевались». Нужно оговориться – те кто работал, в лагере на нефтешахте, не голодали. Пища однообразная, но мы наедались. От трехсот, до шестисот грамм уже жаренной трески (кто сколько заслужил) ежедневно ... и хлеб вволю – это не голод! Может быть потому, что нефтешахта – нам не до анализа. Треска с душком, чтоб цингой не болели … Север ...
Дня через четыре Ваня мне принёс пиджак. Я не узнал его! Говорю: «Как из магазина»! – Ваня улыбается. До этого времени я не видел какие пиджаки продают в магазинах, так - как сел в пятнадцать лет, а жил в деревне, пережившей раскулачивание, коллективизацию и четыре года немецкой оккупации. Только закончилась война и … на тебе! – Я арестант! И по делом мне! – Болтать нужно меньше, а если чешется язык то хвали Сталина … и будет всё в порядке!
Хотя и так в порядке … нефть для страны кто-то должен добывать! – Этот вопрос Берия решил блестяще!.. А может и не он … просто мы так думали. – Но нефть была! В избытке! Бензин на воле стоил четыре копейки за литр! Расскажи кому сейчас – подумают – трепло!
Так вот … когда Ваня принёс пиджак, то и говорит мне –
– Знаешь, Николай, моя устроилась в столовку на раздачу. Я по случаю вас познакомлю, она будет давать тебе кусок побольше, да и сахарка вместо тридцати грамм – шестьдесят даст. Ты парень смазливый, не то что я – а она смазливых любит. Да и сама смазливая ...
– Откуда ты знаешь, что она смазливых любит? Она что рассказывала?
– Сам вижу – никого не пропустит!
– И ты не ревнуешь?
– Зачем ревновать?.. Никакого толку. – Мне тоже хватает
– Так другую найди … что в посёлке баб мало?
– А ты знаешь … мало … всех расхватали … В основном все бывшие зечки ...
– Женись на местной … на зырянке … – Ваня расхохотался.
– Чего хохочешь?
– А ты спроси местного … их много на шахте … что такое женская верность по зырянски?
– Ты мне и расскажи … ты с опытом.
– Верность по зырянски – это когда ты заболеешь, она от тебя не уйдёт, будет треску варить. В остальном её воля. – Семейная жизнь удалась! Вот и я так думаю, что моя семейная жизнь удалась … А там не знаю, может времена переменятся и я уеду в Китай. Китайский язык не забыл ещё. Ваня помолчал, потом добавил. – Я знаю, что у каждого зека, и у тебя на женщин нет оскомины, но на мою не рассчитывай. Предупреждаю, потому, что мне тебя жалко. Она может запасть на тебя – симпатяга ты!.. Ей то что? – уволят с работы – а тебя в штрафной лагерь. – А там всё … на свободу не рассчитывай, да и на длинную жизнь тоже. Там укорачивают … Сами же заключённые …
– Ладно, Ваня, не буду … Да и опыта у меня нет … Не успел набраться … и сидеть мне осталось ещё шесть лет. Выйду на свободу в двадцать шесть с гаком. Успею ...
– Раньше. – говорит Ваня –  Моя знает … Моя якшается с начальством. Там на верху всё предусмотрено … Там знают, что усатому осталось года три … а то и меньше. Накипело … у самого Берии накипело, хоть он и гад ползучий.
Конечно, у двадцати пяти миллионов заключённых были желаемые предпосылки, но, как не странно, они сбылись.
Через неделю приходит в мою рабочую конуру Ваня и сразу с вопросом.
– Ну как, даёт тебе особую порцию моя … это вот … жена? – Я улыбаюсь. Оказывается Ваня обрисовал меня до стопроцентной узнаваемости.
– Даёт – говорю. – Первый день уже бутер дала с красной икрой, накрытый с двух сторон хлебом. Икра полагалась не многим – на «особый –2». Я попробовал и не стал есть – вкус той же трески. Отдал другу, он слопал. Тоже не похвалил. Предупреди её – пусть не рискует … Худо - бедно, но мы не голодные. Мне Илья Иванович выписывает усиленную пайку, а раза два в неделю «особую - 1». – «Особую- 2» он и сам не кушает. Она для отличившихся буровиков.
– Везёт тебе. Лучше чем мне на свободе … с моей … Сейчас она, правда, под полой проносит из столовой … облегчение есть. Не голодаю …
– А в отсидке ты что голодал?
– В отсидке нет … здесь шахта – пайку дают … сам знаешь …
– Ваня, тебя послушать, то получается что тюрьма – тот же Рай!
– Для тебя – не знаю, а для меня – да … я с одиннадцати лет ночевал по чердакам, да подвалам … если повезёт то в траншеях с отопительными трубами. Там тепло. Там там все ночуют … Ладно … как тебе моя ... понравилась?
– Я, Ваня, запомнил только глаза её. Стреляют …
– То-то! Будет давать тебе усиленную порцию – не отказывайся. Она злопамятная … и навредить может …
– Как же она мне навредит? – Я здесь, а она там …
– Она во всех охранников в фаворе. А ты их душонку знаешь. И они с тобой рядом … Секёшь?.. Ладно, пойду я. Приступать на смену нужно. Говорят сейчас наткнулись на новый пласт. Нефть прёт как бешеная. Робы насквозь пропитаны нефтью. Мы, чтоб начальство не знало добавляем в воду плюс к порошку ещё немного едкого натрия. Роба быстро изнашивается, но из стирки выходит как новенькая … Знать надо …
Ваня ушёл. Минут через пятнадцать заходит красный как рак мой начальник. – Начальник вентиляции. Он сразу спускает на меня Палкана! – Тычет мне в глаза табель выхода на работу наших работников.
– Ты, бандит, таку твою ... что наделал?! – Ты же смешал дерьмо с кровью! В одной ведомости переписал зеков и вольнонаёмных. Марш от сюда! Получай робу и в шахту дверовым! – Я встал … медлю …
– Давай, давай! – Кричит он и топнул ногой! Мне ничего не осталось делать и я ушёл. Переодеваюсь в общей раздевалке, прохожу регистрационную процедуру. Уже возле клети догоняет меня Илья Петрович, вольнонаёмный заместитель нашего начальника вентиляции. Пришёл к нам месяца три назад. Замещает заключённого Илью Ивановича. Улыбается и говорит –
– Отставить! Переодевайся обратно в своё. – Через пять минут объясняет – «Ты думаешь он на тебя взъелся, он через тебя ополчился на меня, и проучил меня. Дал понять кто в доме хозяин и что я самовольно, как начальник, подписал документ. Ты больше мне не подсовывай, я ничего подписывать не буду. – 
Возвращаюсь в контору. Илья Иванович улыбается и говорит –
– Ладно, бандит, я уже подписал твою стряпню и отправил, но ещё раз …
– Я понял – говорю – Илья Иванович.
– То-то! – Здесь один начальник … – и он потрепал, как по дружески, меня по спине …
Однажды говорю начальнику –
– Илья Иванович, я говорил с начальником столярного цеха, он берёт меня учеником столяра. Отпустите меня. Ведь я здесь ничему не научусь. – Он сидит молчит. Покраснел весь. Значит злится. И наконец отвечает.
– Тебе, бандит, надоело сидеть в тепле и получать хорошую пайку. Тогда вон отсюда! Но не в столярный цех, а дверовым в шахту! Сядешь на один хлеб и овсянку! Другого не получишь! Другого я тебе не устрою! Думай! Иди! Надумаешь – скажешь …
Конечно мне нужно было бы плюнуть и уйти. Пусть хлеб и овсянка, но вышел бы с нужной специальностью, а не писарем. Начальник столярного цеха тоже бывший начальник шахты, как и Илья Иванович. Найдут общий язык. И я побоялся, что не в мою пользу.
Захожу в кабинет. Илья Иванович улыбается и говорит.
– Надумал? – Вот и хорошо. Садись пиши ведомость в столовую на пятидневку. Себе поставь – Особый – 1. Мне тоже. Вот видишь по жратве мы на равных ... – Так он и подкупил меня. Конечно он меня любил, но как верную свою собаку. Кормил хорошо. Но был злопамятный, мог и в штрафной отправить. А у лагерного начальства, хоть и заключённый, он был в почёте. Горное дело знал как пять пальцев.
Через неделю встречаюсь с Ваней. Говорит –
– Пошёл слух, что ты чуть в шахту не загремел?
– Да вот – отвечаю – застопорили!
– Правильно сделали! Здесь ты должен выжить … а выйдешь на волю – будешь строить планы по своему … Ты у своего начальника как у Бога за пазухой. Он тебя для чего-то хранит. Никак у него дочка на свободе есть … – Я улыбаюсь … у него на самом деле аж три дочери …
Ваня ушел – заходит ко мне в конторку Женька Захарчук. В руках тренога, за плечами деревяынный ящик. Хвастается. Вынимает из ящика теодолит …
– Ух ты! – Восхищённо говорю! – Красавец какой! – Он всё это ставит в угол, достаёт из кармана тетрадку. Показывает. – Там сплошные цифры. – Это углы – говорит. – Приду буду площадь вычислять через синусы и косинусы и заносить на карту. Учусь на маркшейдера – на поверхности – это геодезист. – У меня от зависти сжимается сердце. Он попал в отдел маркшейдеров.
– У тебя нет случайно кусочек хлеба? – Спрашивает Женька. – Живот свело.
– Есть и хлеб и кусок жареной трески. Не доел … Будешь?
– Буду! …
Женька поглощает, что осталось у меня от обеда, а я смотрю и завидую … Его будущее уже решено, моё – нет! Я не плохо устроен в заключении здесь и сейчас – у него же – для меня завидное будущее. Выйдет на свободу специалистом. Заберут с ногами и руками. Он уходит, я копаюсь в своих книгах. Их у меня штук тридцать. Белинский, Писарев, Письма Петра Первого и любимый Лермонотов. В том числе алгебра геометрия и тригонометрия. Открываю тригонометрию. Читаю. Ни черта не понимаю! А Женька уже практикует … у меня на глаза наворачиваются слёзы. Он голодает по человечески! – С пользой! – Я питаюсь как животное …
Успокоился. Рабочее время кончилось. Достаю письма Петра Первого. Читаю как он закладывал известь для гашения в ямах. Заходит Илья Иванович, бросает мне на стол «Война и мир» Толстого –
– На, читай!
– Да читал я уже – говорю. Достаю свой экземпляр. Показываю.
– Во, бандит! – Выписал «Книга почтой»?
– Да!
– А ты говоришь у меня тебе плохо живётся. – Зачем выписываешь – деньги тратишь? Я запишу тебя в лагерную библиотеку – там что угодно, даже все запрещённые на воле. Даже твой любимый запрещённый Сталином Сергей Есенин!
– А вы что – любите Есенина?
– А кто его не любит? – Помолчал, потом добавил – я то же был молодым … – Я ему прочитал два стиха Есенина. Я их выучил при немецкой оккупации. Не помню как ко мне попал есенский потрёпанный сборник.
Илья Иванович сел на табуретку, опустил голову и думал о чём -то своём. Потом как встрепенулся.
– Дай я подпишу ведомость на питание –
– Илья Иванович, я её не составил …
– Чего же ты, бандит, тянешь?! – Дай бумагу, я поставлю подпись, а ты перепиши по старой ведомости. Ещё раз затянешь – ты у меня дождёшься! – Но, «ты у меня дождёшься» я слышу уже сотый раз … и всё как -то проносило! – Думаю больше не затягивать – чем чёрт не шутит!
Часа через три иду в жилую зону. Рука дежурного заключённого на проходной, в перстнях и кольцах на каждом пальце обеих рук, на доске перевешивает мой жетон. Это означает – прошёл. Смотрю на перстни и думаю – «гад ползучий! – сколько ты уже, даже здесь … душ погубил»! – От них и перстни …  Охрана на таких смотрела сквозь пальцы. Это их верные помощники!.. Верные псы ...
Возле нашего барака ползает какая то тень. Что то ищет на настиле из досок. Смотрит на меня, трясётся, говорит – «хлеб потерял», плачет. Это доходяга, таких уже не гонят на работу и дают самую мизерную пайку. Ждут … А где - то ведь кто-то ... там ждёт его! Или нет? Война искалечила многие судьбы и загнала вот в такие лагеря. Не всем повезло … Не всем … Я взял у соседа по койке кусочек хлеба – вынес ему ...
У читателей – если они будут чтать, прошу прощения – взгрустнулось ...