Отделим зёрна от плевел. Лермонтов. Кн. 2. Часть47

Начало:  Введение и Содержание –
http://stihi.ru/2024/06/10/1086


Последний отпуск… Петербург.
==============================
Глава 47


Обратившись к тексту «Летописей…» (под ред. В.А. Захарова и др. на стр. 500) за 1840–1841-й годы, мы с Вами, дорогой Читатель, узнаём, что:

«11-го декабря 1840 года Военный министр А.И. Чернышёв отношением за № 10415 сообщил командиру Отдельного Кавказского корпуса о том, что «Государь Император, по всеподданнейшей просьбе г-жи Арсеньевой, бабки порутчика Тенгинского пехотного полка Лермантова, Высочайше повелеть соизволил: Офицера сего, ежели он по службе усерден и в нравственности одобрителен, уволить к ней в отпуск в С.-Петербург сроком на два месяца».

 (Конец цитаты. Цитируется с сохранением дореволюционного правописания).

6 января 1841 года Андрей Иванович Дельвиг (русский инженер-генерал из баронского рода Дельвигов, сенатор; был одним из ведущих организаторов и руководителей строительства крупных инженерных объектов в Российской империи; двоюродный брат Антона Дельвига, автора «Соловья» и лицейского друга Пушкина; годы жизни 1813–1887 гг.)  впервые встретился с Лермонтовым за обедом в доме генерала П.Х. Граббе в Ставрополе. «За обедом всегда было довольно много лиц, – пишет в своих мемуарах Андрей Иванович,– но в разговорах участвовали Граббе, муж и жена, Траскин, Лев Пушкин, бывший тогда майором, поэт Лермонтов, я и иногда ещё кто-нибудь из гостей. Прочие ели молча. Лермонтов и Пушкин называли этих молчальников картинною галереею. Лермонтова я увидал первый раз за обедом 6 января. Он и Пушкин много острили с женою Граббе, женщиною небольшого ума и мало образованною. Пушкин говорил, что все великие сражения кончаются на  о, как-то Маренго, Ватерлоо, Ахульго и т.д. Я тут же познакомился с Лермонтовым и в продолжении всего моего пребывания в Ставрополе виделся с ним и с Пушкиным. Они бывали чаще у меня, но с первого раза своими резкими манерами, не всегда приличными остротами и в особенности своею страстью к вину не понравились жене моей. Пушкин пил не чай с ромом, а ром с несколькими ложечками чая, и видя, что я вовсе не пью, постоянно угощал меня кахетинским вином…». (Ознакомившись  с этими воспоминаниями, я очень живо представила себе, как Лёвушка Пушкин «чаёвничал» и, думаю, что Мишель Юрьевич, – всегда с удовольствием составлявший ему компанию в плане «повеселиться», – тоже не отставал, и пил «в гостях за обедом» не чай с ромом, а ром с чаем… – смешно, конечно).

[ Р е м а р к а .   Павел Христофорович Граббе (1789–1875) – русский военачальник и государственный деятель, генерал от кавалерии, генерал-адъютант. Говоря об Ахульго, Лёвушка Пушкин, конечно, старался отдать д`олжное и сказать приятное гостеприимному хозяину графу Павлу Христофоровичу, командовавшему войсками при взятии штурмом аула Ахульго 22 августа 1839-го года. Но в лицемерии и подхалимстве Лёвушку упрекнуть нельзя: сражение было тяжёлым и кровопролитным, а взятие Ахульго признано не только знаменитым, но по воле Николая I-го – было отмечено учреждением специальной серебряной медали. ]

14 января 1841-го года Лермонтову выдан отпускной билет № 384 на два месяца. Вероятно, в этот день поэт выехал из Ставрополя в Петербург, – через Новочеркасск, Воронеж, Москву…

8-го февраля 1841-го Лермонтов приехал в Петербург, и вечером уже был в гостях у писателя князя Владимира Фёдоровича Одоевского; позже, – часов в одиннадцать, – к ним присоединился и Пётр Александрович Плетнёв (1791–1866), который был одним из многочисленных поэтов пушкинской эпохи, критиком и издателем. Но Михаилу Юрьевичу, думается, он был интересен прежде всего тем, что был он – первейшим другом Пушкина и первым его помощником в литературных делах. Плетнёв был для Пушкина, по собственному мнению Александра Сергеевича, «всем: и родственником, и другом, и издателем, и кассиром». А ещё он был журналистом, профессором и ректором Императорского Санкт-Петербургского университета, – а с 1841-го года стал действительным членом Петербургской академии наук. Представляется, что общение с таким человеком было архи-интересным для Михаила Юрьевича… Оно и понятно: наш Мишель Юрьевич соскучился по друзьям, по общению с литераторами, с людьми, близкими по духу и интересам… – и вообще по привычному кругу общения...

…Вовсю шла-гуляла масленица: народ веселился, пировал; устраивались балы: танцевали, ухаживали за дамами, влюблялись… Жизнь, как говорится, шла своим чередом...

На следующий день 9-го февраля давался бал у графини А.К. Воронцовой-Дашковой, на котором было около 600 (шестисот) человек. И Михаил Юрьевич тоже не мог пропустить этого великосветского бала. Когда и от кого он получил приглашение – для нас осталось в неизвестности, и мы можем лишь предполагать, что Михаил Юрьевич был приглашён хозяйкой бала госпожой Воронцовой, – да и мы с Вами знаем, что на такие собрания без пригласительного билета – не допускали.

Модест Андреевич Корф, – государственный деятель, историк, библиограф, один из ключевых организаторов библиотечного дела Российской империи, к дневниковым записям которого мы с Вами уже обращались ранее, – об этом бале в своём дневнике сделал следующую запись от 10-го февраля 1841 года:

«На вечернем бале Воронцова был большой сюрприз для публики, и для самих хозяев, – именно появление Императрицы, которая во всю нынешнюю зиму не была ни на одном частном бале. Она приехала в 9 часов, и, уезжая в 11, я оставил её ещё там. Впрочем, она была только зрительницею, а не участницею танцев. Государь приехал вместе с нею. Оба великие князя были и вечером, и утром».

(Конец цитаты)

А вот из воспоминаний В.А. Соллогуба, – про появление Лермонтова на этом балу, – мы можем для себя сделать кое-какие выводы:

«Я несколько удивился, застав его таким беззаботно весёлым.., – пишет Соллогуб, – вся его будущность поколебалась от этой ссылки, а он как ни в чём не бывало крутился в вальсе. Раздосадованный, я подошёл к нему.
– Да что ты тут делаешь! – закричал я на него: – Убирайся ты отсюда, Лермонтов, того и гляди тебя арестуют! Посмотри, как грозно глядит на тебя Великий князь Михаил Павлович!
– Не арестуют у меня!» – щурясь сквозь свой лорнет, вскользь проговорил граф Иван <Воронцов-Дашков>, проходя мимо нас.
В продолжение всего вечера я наблюдал за Лермонтовым. Его обуяла какая-то лихорадочная весёлость, но по временам что-то странное точно скользило на его лице; после ужина он подошёл ко мне…
…Когда я вернусь, я, вероятно, застану тебя женатым, ты остепенишься, образумишься, я тоже, и мы вместе с тобою станем издавать толстый журнал» (см. «Летопись…», стр.521).

(Конец цитаты)

Что касается этих воспоминаний, то, доверяя им, мы можем не сомневаться в том, что Лермонтов не мог быть нежеланным или случайным гостем, ибо хозяин бала граф Иван Илларионович Воронцов-Дашков (1790–1854), – дипломат, действительный тайный советник, один из главных фигур среди петербургской аристократии, – хоть и мимоходом, но многозначительно успокоил разволновавшегося Соллогуба: «У меня – не арестуют!». А вот что касается последних строк из приведённой цитаты, – то эти слова насчёт женитьбы Михаил Юрьевич мог сказать Соллогубу лишь до его женитьбы на Софье Михайловне Вильегорской, то есть до 13 ноября 1840-го года, но никак не 9-го февраля 1841-го. Так что… –  Владимир Александрович, как кажется, здесь несколько «запутался» во временных рамках своих воспоминаний. И что он именно «запутался, запамятовал» свидетельствуют его слова в этих же воспоминаниях о том, что этот воронцовский бал состоялся всего за несколько дней до отбытия Лермонтова на Кавказ для продолжения службы, в то время, как Лермонтов в письме к Бибикову «чёрным по белому» собственной рукой начертал: «…приехав сюда, в Петербург, на половине масленицы, я на другой же день отправился на бал к г-же Воронцовой, и это нашли неприличным…». То есть, на воронцовском бале (балу) Лермонтов побывал не в конце своего отпуска, а в самом его начале.

В книге же Е. Гуслярова и О. Карпухина «Лермонтов в жизни» приводится несколько другая цитата из воспоминаний В.А. Соллогуба: «Последнее наше свидание мне очень памятно. Это было в 1841 году: он <Лермонтов> уезжал на Кавказ и приехал ко мне проститься. «Однако ж, – сказал он мне, – я чувствую, что во мне действительно есть талант. Я думаю серьёзно посвятить себя литературе. Вернусь с Кавказа, выйду в отставку, и тогда вместе давай издавать журнал». Он уехал в ночь. Вскоре он был убит».

(Конец цитирования)

Как видим по этой цитате, здесь нет никакого упоминания о женитьбе В.А. Соллогуба. Следовательно, первая цитата, в которой тоже говорится о намерении Лермонтова издавать свой журнал, видимо, подана читателям неверно, – хотя для нас с Вами это обстоятельство, в принципе, ничего не меняет. Но всё же я (из адвокатской привычки) подняла в интернете первую публикацию этих воспоминаний: там, как полагается, со всеми «ятями» на концах слов можно прочесть эту цитату, и убедиться, что она соответствует опубликованной Е. Гусляровым и О. Карпухиным. Правда, после этой публикации последовало ещё две… – и там вполне могли допустить «своевольничание».

А вот, что касается упомянутого бала, состоявшегося вечером 9-го февраля, – то нам это весьма интересно. Дело в том, что Михаил Юрьевич несколько позже очень пожалел о том, что явился на этот бал Воронцовых-Дашковых… Вот, что он писал во второй половине февраля 1841 года в письме к А.И. Бибикову (см. четырёхтомное собрание сочинений, Москва, «Художественная литература», 1976, с.458-459, том IV): 

«Милый Биби.

Насилу собрался писать к тебе; начну с того, что объясняю тайну моего отпуска: бабушка моя просила о прощении моём, а мне дали отпуск; но я скоро еду опять к вам, и здесь остаться у меня нет никакой надежды, ибо я сделал вот какие беды: приехав сюда, в Петербург, на половине масленицы, я на другой же день отправился на бал к г-же Воронцовой, и это нашли неприличным и дерзким. Что делать? Кабы знал, где упасть, соломки бы подостлал; обществом зато я был принят очень хорошо, и у меня началась новая драма, которой завязка очень замечательная, зато развязки, вероятно, не будет, ибо 9-го марта отсюда уезжаю заслуживать себе на Кавказе отставку; из Валерикского представления меня здесь вычеркнули, так что даже я не буду иметь утешения носить красной ленточки, когда надену штатский сюртук. < … > …верно, отряд выступит прежде 20 апреля, а я к тому времени непременно буду. Покупаю для общего нашего обихода Лафатера и Галя и множество других книг.

Прощай, мой милый, будь здоров.
                Твой Лермонтов».

(Конец цитирования. Но, забегая вперёд, поясним, что отъезд Лермонтова состоялся несколько позже, в апреле-месяце, так как отпуск стараниями бабушки был продлён.)

Дело в том, что появление Лермонтова на балу не могло остаться незамеченным. Вот, что пишет в своих воспоминаниях Н.М. Лонгинов: «В начале 1841 года Лермонтов в последний раз приехал в Петербург. Я не знал ещё о его недавнем приезде. Однажды, часу во втором, зашёл я в известный ресторан Леграна, в Большой Морской. Я вошёл в бильярдную и сел на скамейку. На бильярде играл с маркером небольшого роста офицер, которого я не рассмотрел по своей близорукости. Офицер этот из дальнего угла закричал мне: «Здравствуй, Лонгинов!» – и направился ко мне; тут узнал я Лермонтова в армейских эполетах с цветным на них полем. Он рассказал мне об обстоятельствах своего приезда, разрешённого ему для свидания с «бабушкой». Он был на той высшей степени апогея своей известности, до которой ему только суждено было дожить. Петербургский «beau monde» (большой свет) встретил его с увлечением; он сейчас вошёл в моду и стал являться по приглашениям на балы, где бывал двор. Но всё это было непродолжительно. В одно утро после бала, его позвали к тогдашнему дежурному генералу графу Клейнмихелю, который объявил ему, что он уволен в отпуск лишь для свидания с «бабушкою», и что в его положении неприлично разъезжать по праздникам, особенно, когда на них бывает двор, а что поэтому он должен воздерживаться от посещения таких собраний. Лермонтов, тщеславный и любивший светские успехи, был этим чрезвычайно огорчён и оскорблён…»

(Конец цитаты)

Ну, что касается «воспоминаний» – так здесь почти всегда надо делать прикидку на неумолимое течение времени, когда многое забывается, путается, а что-то существенное даже и вовсе для «воспоминателя» теряет свою былую значимость… Вот, например, как видим,  Н.М. Лонгинов обобщает информацию, и факт посещения Лермонтовым великосветского «бала у г-жи Воронцовой» у него в воспоминаниях превращается в поток посещений праздничных балов петербургского «бомонда». Этого по-любому быть не могло уж хотя бы потому, что масленичные празднования заканчивались с окончанием масленицы 9-го февраля (если верить «Летописи…»), и это был бал, как бы завершающий масленицу, а на следующий день наступал уже Великий пост, когда православная Россия подобных увеселительных мероприятий не устраивала. В действительности отпускник поручик Лермонтов посетил великосветский бал, где неожиданно, на удивление всем – появилась Императрица в сопровождении своего царственного супруга… Но для Михаила Лермонтова – этого посещения оказалось… сверх-достаточно: он действительно был «чрезвычайно огорчён и оскорблён», но не потому, что ему запретили появляться на балах в свете, «где бывает императорская фамилия», а потому, что – …получить такой выговор от военного начальства с прямым указанием на опальное положение (мол, «всяк сверчок знай свой шесток»!) – это, конечно, и обидно, и досадно, и унизительно; но самое главное – состоит в том, что такое демонстративно-унизительное отношение начальства не сулило положительной перспективы в решении вопроса об отставке, на которую Михаил Юрьевич очень надеялся. Такое неуважительное отношение к офицеру известного и влиятельного дворянского столыпинского рода, ещё не так давно бесстрашно смотревшему в глаза смерти на поле боя… –  на два месяца отпущенному с кровавого фронта военных действий… – можно было расценивать как «чёрную метку».

Не могу здесь не обратиться к книге П.А. Висковатого «Жизнь и творчество М.Ю. Лермонтова», потому, что – книга известная, многие её считают главным биографическим источником о жизни и творчестве М.Ю. Лермонтова, и поэтому – нам далеко не «всё равно», что этот автор доносит до умов читателей как «истину в последней инстанции». На странице 310-й упомянутой книги 2004-го года издания (Москва, «Гелиос АРВ») можно прочитать следующее:

«…Михаил Юрьевич тотчас по приезде в Петербург имел несчастье раздражить против себя. На масляной, на другой же день после прибытия в столицу, поэт участвовал на балу, данном графине Воронцовой-Дашковой. Его армейский мундир с короткими фалдами сильно выделял его из толпы гвардейских мундиров. Граф Соллогуб хорошо помнил недовольный взгляд великого князя Михаила Павловича, пристально устремлённый на молодого поэта, который крутился в вихре бала с прекрасной хозяйкой вечера. «Великий князь, очевидно, несколько раз пытался подойти к Лермонтову, но тот нёсся с кем-либо из дам по зале, словно избегая грозного объяснения. Наконец графине указали на недовольный вид высокого гостя, и она увела Лермонтова во внутренние покои, а оттуда задним ходом его препроводила из дому. В этот вечер поэт не подвергался замечанию. Хозяйка энергично заступалась за него перед великим князем, принимала всю ответственность на себя, говорила, что она зазвала поэта, что тот не знал ничего о бале, и, наконец, апеллировала к правам хозяйки, стоящей на страже неприкосновенности гостей своих». Нелегко было затем выпросить у великого князя забвение этому проступку Лермонтова.

Считалось в высшей степени дерзким и неприличным, что офицер опальный – отбывающий наказание – посмел явиться на бал, на котором были члены императорской фамилии. К тому же, кажется, только накануне приехавший, поэт не успел явиться «по начальству» всем, кому следовало. На этот раз вознегодовал на Михаила Юрьевича и граф Клейнмихель, и всё военное начальство, может быть, не без участия в деле Бенкендорфа. Но так как великий князь, строгий во всех делах нарушения устава, молчал, то было неудобно привлечь Лермонтова к ответственности за посещение бала в частном доме. Тем не менее этот промах был ему поставлен на счёт и повлёк распоряжение начальства о скорейшем возвращении Михаила Юрьевича на место службы».

(Конец цитирования)

Эти подробные «художественные описания» – П.А. Висковатым преподносятся читателю с упоминанием имени графа В.А. Соллогуба со ссылкой на его воспоминания, и, естественно, выглядят как рассказанные Соллогубом – живым свидетелем происходившего. Но давайте вновь вернёмся к письменным воспоминаниям самого Соллогуба: ну да, видел он, по его же мнению, которое может быть и ошибочным, пристально-грозный взгляд Великого князя Михаила Павловича, якобы устремлённого на Лермонтова; ну да: говорил он Лермонтову, что, мол, «арестуют!..». Но далее Соллогуб повествует нам о веском замечании «сквозь лорнет», брошенном мимоходом, от хозяина бала графа Ивана Воронцова-Дашкова: «у меня – не арестуют!». Более того, далее В.А. Соллогуб пишет, что   в е с ь   в е ч е р   продолжал наблюдать за Лермонтовым»: «…в продолжение всего вечера я наблюдал за Лермонтовым. Его обуяла какая-то лихорадочная весёлость, но по временам что-то странное точно скользило на его лице; после ужина он подошёл ко мне…». Ужин, как мы знаем – давался в конце собрания, после ужина гости разъезжались по своим домам, делам и интересам… Следовательно, всё это «биографическое» изложение с деталями и подробностями удаления Лермонтова прямо с бала – всего лишь висковатовские художественные фантазии и придумки, вытекающие из рамок узко-собственного разумения и писательской фантазии, дабы публике было интересно читать его книгу «про Лермонтова». Но – никакого предложения покинуть бал «сию секунду» – ни от кого – не последовало. После этого шумного и весёлого бала Лермонтову хоть и был выговор от Клейнмихеля, но… это было уже «в одно утро   п о с л е   бала», – как это следует из воспоминаний Н.М. Лонгинова... Далее. «Считалось в высшей степени дерзким и неприличным, – пишет Висковатый, – что офицер опальный – отбывающий наказание – смел явиться на бал, на котором были члены императорской фамилии». Да, конечно: Лермонтов «отбывал наказание», но службу Родине – наказанием не считал и изгоем себя не чувствовал, тем более, что по приезду везде был принят на высшем уровне добросердечно. Это во-первых. А во-вторых, никто, и даже сами хозяева бала, знать-не знали, что Императрица с супругом пожелает посетить этот воронцовский бал. И в-третьих, Висковатый преподносит нам личность Лермонтова со скрытой услугой угодить живым и здравствующим на тот период убийцам поэта, в особенности Васильчикову А.И., после беседы с которым, как я понимаю, Висковатый изменил собственную концепцию убийства Лермонтова. Ранее, в 1887-м году в публикации под названием «Михаил Юрьевич Лермонтов» он писал:

«  <…>
Предсказаниям иностранки <речь о француженке Адель Оммер де Гелль – ОНШ> скоро было суждено осуществиться. Лермонтов пал жертвой не столько своих «фарсов без злобы», надоедавших другим, сколько жертвою заговора мелких, ничтожных людей, думавших сделать угодное некоторым сильным мира сего и выбравших орудием своим такого же, как они, но только более ограниченного человека – так совершено было убийство. <…> Услужливые люди, с графом Бенкендорфом во главе, спешили поднять гонение на молодого человека. Только заступничество великого князя Михаила Павловича спасало от более тяжких бед, но от смерти не могло спасти. <…> »

(Конец цитирования. См. «Русская старина». Ежемесячное историческое издание Мих. Ив. Семевскаго за 1887 г., том 56-й, стр. 737-738. Санкт-Петербург)

А вот в своей книге «Жизнь и творчество М.Ю. Лермонтова», первое издание которой произошло в 1891-м году в Москве в издательстве В. Ф. Рихтера, – то есть уже через четыре года (видимо, после собеседования с князем Александром Васильчиковым, по папеньке Илларионовичем) профессор Висковатый П.А. уже излагает… совершенно нейтральный взгляд на убийство Лермонтова: никто не виноват, дескать, – одно слово: «судьба!». Так профессор конкретно и пишет: и Мартынов – не виноват, и Лермонтов – не виноват, и… никто не виноват: просто «роковое» стечение обстоятельств.

[ Авторская   р е м а р к а .   Кстати, в литературе можно прочесть, что как ни напиши фамилию: «Висковатый», либо «Висковатов» – и так, и так правильно. Думается, что по документам, устанавливающим личность, фамилия значилась как «Висковатый». Но кому же, при трезвом уме и здравом рассудке, захочется быть «Висковатым»?.. – когда такое звучание воспринимается как что-то, вроде «висковатый – бесноватый»?.. Конечно же, со временем профессор стал писаться «Висковатов». Но признаюсь сразу: это – чисто мои «домыслы», хотите – верьте, хотите – нет.]

Официальное лермонтоведение считает, что эта «книга стала первой научной биографией Лермонтова, основанной на обширном фактическом материале: документах, письмах, мемуарах, воспоминаниях людей, лично знавших поэта». Но вот, что   о с о б о   и н т е р е с н о :   о стихотворении «Прощай, немытая Россия», якобы написанного Лермонтовым, в этой «научной биографии» – нет ни слова, ни намёка: как будто бы четыре года назад в той же публикации за 1887 год в ежемесячном историческом издании М.И. Семевского в томе 56-м, на странице 739-й, П.А. Висковатый вовсе и не писал:

«Сильно и быстро созревали талант и ум его <Лермонтова – ОНШ>. Его тяготила атмосфера, в коей он был вынужден дышать, он рвался в отставку, хотел весь отдаться творчеству литературной деятельности; но в отставку его не пускали, даже в 48 часов времени приказали выехать из столицы, и давший это приказание гр. Бенкендорф <не подумайте, что «гр.» означает «гражданин» – ОНШ> в то же время сообщал на Кавказ, куда высылали поэта, чтобы его держали в Тенгинском пехотном полку и ни за что не позволяли принимать участия в экспедициях, которые одни могли дать возможность опальному офицеру выйти из угнетающей зависимости.

Ряд преследований, вынесенных поэтом от своих недругов и особенно от графа Бенкендорфа, побудившего его отказаться от заветной мысли всецело отдаться литературной деятельности, взорвали молодого человека так, что, уезжая на Кавказ в невольное изгнание, он набросал горькое стихотворение по адресу своего врага:

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.

Быть может, за хребтом Кавказа
Укроюсь от твоих вождей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.

В раздражении своём поэт не пощадил и России, которую он любил так пламенно, к славе которой он положил свою долю труда и гения.
Пав. А. Висковатов

Юрьев-Ливонский.
7-го сентября 1887 г.  »

( К о н е ц   ц и т а т ы.   Попутная   р е м а р к а .   Итак, впервые восьмистишие про «немытую» было опубликовано Висковатым в 1887-м году; затем через два года, в 1889-м году – было включено им в Полное собрание сочинений М.Ю. Лермонтова, под его же, висковатовской редакцией. А ещё через два года – в 1891-м году – об этом стихотворении, якобы принадлежащим перу Лермонтова, – и помину нет!.. Думается, что факт умолчания красноречиво подтверждает, что первая висковатовская публикация «немытой» в 1887-м году под именем М.Ю. Лермонтова – есть фальсификация авторства великого поэта России, от которой профессор П.А. Висковатый решил почему-то… на всякий случай «дистанцироваться»).

Но продолжим мысль, начатую нами ранее относительно висковатовского повествования про  «удаление» поэта с воронцовского бала. Характеризуя поведение поручика Лермонтова, находившегося в отпуске и появившегося на бале у Воронцовых как наглую дерзость, автор-биограф профессор Висковатый …выдаёт свои собственные умозаключения за якобы установленные в светском обществе правила, которые Лермонтов, получается, сознательно – и с вызовом!.. – демонстративно нарушил, за что и пострадал. Но если бы это было так на самом деле, то кто бы тогда допустил опального поручика в общество высшего света и позволил ему там весь вечер танцевать и веселиться?..

Короче, дорогой мой Читатель, мы с Вами вместе уже «не один пуд соли съели», – если Вы, конечно, продолжаете читать и вникать в мои адвокатские исследования… Так вот не скрою, что П.А. Висковатый вышел у меня из доверия с того самого момента, когда я поняла, что это именно он – первым «бросил камень» в Лермонтова, когда оказался первым публикатором заведомой литературной подделки (явной фальсификации авторства) под именем М.Ю. Лермонтова, начинающуюся со слов «Прощай, немытая Россия…», не давая ни-ка-ких пояснений о самом главном: откуда и когда появился   т е к с т   этого пасквиля лично у него для публикации, и что представляет из себя   а в т о г р а ф   якобы лермонтовского стихотворения, и почему
целых 46-ть   (с о р о к   ш е с т ь !..)  лет после гибели поэта про это стихотворение никто не имел никакого понятия, в том числе и сам – первопубликатор? Информации на базовый вопрос об авторстве Лермонтова – первопубликатор… дать читателю – не соизволил. Профессорские же «философские» рассуждения, являющиеся художественным вымыслом (или, прошу прощения, «свистом»?) о том, что Лермонтов «взорвался» от преследований Бенкендофа и «набросал горькое стихотворение по адресу своего врага» – очень уж неубедительны, поскольку Михаил Юрьевич написал не одну персональную эпиграмму, и никогда при этом не перекладывал свой гнев и на «пламенно»-любимое им Отечество. Это – всего лишь жалкие потуги Висковатого «родить» хоть какое-то пояснение, почему, мол, Лермонтов сочинил очевидный политический пасквиль на свою Родину. Но «философские рассуждения» и домыслы – авторства М.Ю. Лермонтова …никак не подтверждают. Думающему человеку, особенно лермонтоведу, совершенно очевидно, что это восьмистишие, – либо случайно, либо намеренно, – состряпано «под Лермонтова», и этот стихотворный продукт – фальсификат для возбуждения интереса публики к издательству, к персоне публикатора и – для достижения идейно-революционных целей: имя Лермонтова обеспечивало безоговорочную правоту сказанного в восьмистишии. А если бы это было опубликовано как сочинённое… – скажем, неким Ардалионом Акакиевичем Пупкиным… – так… мало ли всяких «пупкиных», марающих бумагу и считающих себя поэтами?!. Кто бы обратил на это «стихотворчество» внимание и поверил бы в правоту авторской ненависти к России?.. – никто.  Но – лермонтовского автографа этого опуса – никогда в природе не было и нет... И даже у самих публикаторов никогда само это слово – «автограф» – не появлялось в печати и не звучало из их уст: ни у Висковатого, ни у Бартенева. Позже я эту тему продолжу, и посвящу отдельную главу, то есть Часть (может быть, и не одну), а именно – преступной недобросовестности этого лермонтовского «первого биографа», книга которого считается в лермонтоведении основным (каноническим!..) источником биографических данных нашего великого поэта.

Видимо, от его же, висковатовских художественных «изысканий» официальная версия музейных экскурсоводов иногда ещё более уничижительно преподносит этот неприятный момент: не знаю, для большего ли эффекта (чтобы впечатлить группу туристов), или же по собственному узко-бытовому разумению, но… – иногда можно услышать и следующее: дескать, Лермонтову сразу же, тут же на балу, было выговорено о непозволительности нахождения в этом собрании и… – опального офицера тут же (чуть ли не с позором под кривые усмешки) выдворили из воронцовского особняка, как нашкодившего котёнка… Н-да!.. – что тут скажешь?.. Это, увы, не единственное (да-ле-ко не единственное!) искажение лермонтоведческого материала музейными работниками: на экскурсии Вам расскажут, какой Лермонтов «был ядовитый, как его все не любили, как он отравлял настроение, какой он был неуживчивый, и как он сам «виноват» в том, что его, как получается, «справедливо» убили…» – короче, расскажут Вам лживую версию убийц поэта и много ещё чего другого: со слов всё тех же убийц, и в их же лживой риторике... Да, есть воспоминания некоторых современников о том, что Михаил Юрьевич не был ангелом во плоти: мог съязвить, мог пошутить остроумно и весьма обидно; но мог и тут же раскаяться, попросив прощения за неудачную шутку… (А кто из нас «ангел»?.. Просто нами никто не интересуется, и про нас никто ничего не рассказывает. …Но выдавать лжесвидетельства, а точнее, судебные показания убийц за наиболее правдоподобную версию… – что именно «неуживчивый» характер поэта стал причиной его гибели: по его же, собственной вине и «убили-с»… –  ?..)

Так ведь не забывайте, дорогой мой Читатель, что у каждого отдельно взятого экскурсовода – впереди – предстоит рассказ экскурсионной группе про «дуэль с Мартыновым», которую надо как-то удобоваримо, и худо-бедно мотивированно – донести экскурсантам, и при этом благополучно избежать каких-нибудь разумных сомнений какого-нибудь «досужего» посетителя, детально вникающего в судьбу любимого поэта, и избежать уличения в незнании лермонтоведческого материала!.. Однако будем справедливы: конкретный экскурсовод ни в чём не виноват: он озвучивает всего лишь «официальную версию», которую «нянчит» наше лермонтоведение, не способное расставить точки над «Ё». У них и «немытую Россию» сочинил – тоже! – великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов!.. Ну да ладно. Будем надеяться, что Время – расставит всё по своим местам и отделит зёрна от плевел. По крайней мере – мы с Вами делаем для этого всё, что мы можем:   в с ё,   что от нас зависит.

[ Р е м а р к а .  Прошу прощения, дорогой Читатель, за мою адвокатскую въедливость, но считаю нужным дать здесь кое-какие размышления вот ещё по какому вопросу. В вышеприведённой цитате из письма Лермонтова к Бибикову мы читаем: «…приехав сюда в Петербург на половине Масленицы…». Однако «Летопись…» под ред. В.А. Захарова и др. приводит комментарий С.А. Бойко, который поясняет, что Масленица в 1841 году начиналась в понедельник 3 февраля и длилась, как и положено, ровно неделю. Следовательно, как полагает С.А. Бойко, здесь логично предположить, что Лермонтов пропустил в письме уточнение «во второй половине <Масленицы>», так как «половина» сама по себе  означает конкретно 6-е февраля, а он приехал 8-го (февраля).

Естественно, что я обратилась ко «всезнающему» интернету. Интернет определяет сроки масленичной недели в 1841-м году в период с 24-го февраля (среда) по 2-е марта. Я не знаю, как это можно объяснить, и кто даёт неверные сведения. (Вполне возможно, что неверные сведения даёт именно интернет, ибо его «делают» люди, а они, как известно, могут ошибаться. Но с другой стороны… интернету в таких делах допускать ошибки, как я считаю, просто непозволительно!). Пользуясь случаем, хочу попутно изложить и ещё одну «узаконенную» ошибку: и на телевидении, и в выступлениях известных людей можно услышать неверную оценку того периода, о котором ведётся речь. Например, говорят «грозовые сороковые», имея в виду военные годы 1941–1945. Но ведь это не «сороковые», а «пятидесятые», ибо, начиная с 1941-го в размен пошёл следующий десяток лет, а именно первый год пятого десятка: то есть – наступили «пятидесятые». Я, конечно, понимаю, что так удобнее и ярче говорить о годах Великой отечественной войны, – ибо на слуху именно   «с о р о к   первый»,   «с о р о к   пятый», – и это словосочетание в качестве исключения можно допустить как общепринятое и допустимое (допущенное), но вот распространять такой подход и на другие ситуации – считаю, в корне неверно и не грамотно. Для ясности (для старающихся вникнуть в обсуждаемую тему) приведём пример. Человек празднует День рождения, ему исполняется 50 лет… – что он говорит, смеясь (?..): «…разменял шестой десяток!..». Потому, что на следующий день… – нет, даже в этот же день после временн`ого мига, в который он родился на свет божий, – он начинает жить 51-й год своей жизни: первый год следующего – шестого – десятка. Или вот ещё пример. Все знают, что мы живём в 21-м веке: то есть на сегодняшний день идёт 2026-й год. Предыдущий 20-й век закончил своё течение в 2000-м году в 12 часов ночи, когда бой Курантов возвестил начало Нового года: 2001-го. Следовательно, 1-го января 2001-го года уже начался 21-й век. Ещё раз прошу простить меня, дорогой Читатель, но… как говорится, «накипело» слушать, когда, например, временной период с 1911 по 1913-й годы называют «десятыми» годами двадцатого столетия. Нет, они не «десятые», а – «двадцатые» годы двадцатого столетия; потому, что «распечаталось» второе десятилетие. Ну не смешно ли: столетия мы считать умеем, а с годами разобраться никак не можем?.. ]

Однако мы несколько отвлеклись, – а теперь давайте продолжим…

…Но не зря говорят «надежда умирает последней»: Михаил Юрьевич, тем не менее, надеялся на отставку «до последнего», – по крайней мере, со стороны бабушки предпринималось всё возможное… Она хоть и не сразу смогла приехать в Петербург, – то ли из-за плохих дорог, то ли из-за плохого самочувствия, а может, из-за того и другого одновременно, – но её стараниями отпуск «Мишиньке» всё-таки продлевали не однажды, – в общей сложности ещё на месяц, –и каждое продление воспринималось с надеждой на удачу… Бабушка приехала в Петербург в середине марта, а в период с 20–24 марта 1841-го «Гвардии поручицей, вдовой Елизаветой Алексеевной Арсеньевой», как она подписывалась, было подано прошение о прощении её единственного внука и наследника с разрешением выйти в отставку, – как позже выяснилось, к великому сожалению, …безрезультатно.

Вечером 18-го марта наш Мишель Юрьевич был на праздновании именин графини А.Г. Лаваль в её особняке на Английской набережной; а где-то после 20-го марта Мишель с троюродным братом Екимом <Акимом Павловичем Шан-Гиреем> вместе с бабушкой были на исповеди в церкви великомученика и целителя Пантелеимона… Жизнь шла своим чередом.

Михаил Юрьевич действительно почти ежедневно бывал в свете: более всего – в обществе своих единомышленников. «По возвращении в Петербург, – пишет Аким Павлович Шан-Гирей, – Лермонтов стал чаще ездить в свет, но более дружеский приём находил в доме у Карамзиных, у г-жи Смирновой и князя Одоевского». А Пётр Кузьмич Мартьянов в своей книге «Последние дни жизни М.Ю. Лермонтова» характеризует этот период следующим образом: «Во всё продолжение времени, которое Михаил Юрьевич прожил в Петербурге, в начале 1841 года, всего около трёх месяцев, он был предметом самых заботливых попечений о нём со стороны друзей, которые группировались вокруг него, и он в ответ на это дарил их своим доверием и братской откровенностью» (Конец цитаты).

Графиня Е.П. Ростопчина в письме к Александру Дюма писала о своём знакомстве с Лермонтовым:

«…В начале 1841 года его бабушка, госпожа Арсеньева, выхлопотала ему разрешение приехать в Петербург для свидания с нею и получения последнего благословения; года и слабость понуждали её спешить возложить руки на главу любимого детища. Лермонтов прибыл в Петербург 7 или 8 февраля, и, горькою насмешкою судьбы, его родственница, госпожа Арсеньева, проживавшая в отдалённой губернии, не смогла с ним съехаться по причине дурного состояния дорог, происшедшего от преждевременной распутицы.

Именно в это время я познакомилась лично с Лермонтовым, и двух дней было довольно, чтобы связать нас дружбой; одним днём более, чем с вами, любезный Дюма, а потому не ревнуйте. Принадлежа к одному и тому же кругу, мы постоянно встречались и утром и вечером; что нас окончательно сблизило, это мой рассказ об известных мне его юношеских проказах; мы вместе над ними вдоволь посмеялись, и таким образом вдруг сошлись, как будто мы были знакомы с самого того времени. Три месяца, проведённые тогда Лермонтовым в столице, были, как я полагаю, самые счастливые и самые блестящие в его жизни. Отлично принятый в свете, любимый и балованный в кругу близких, он утром сочинял какие-нибудь прелестные стихи и приходил к нам читать их вечером. Весёлое расположение духа проснулось в нём опять в этой дружеской обстановке, он придумывал какую-нибудь шутку или шалость, и мы проводили целые часы в весёлом смехе благодаря его неисчерпаемой весёлости. < … > »

(Конец цитирования. См. «М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников», с. 362-364).

[ Д л я   с п р а в к и .  Графиня Евдокия Петровна Ростопчина, урождённая Сушкова (годы жизни: 23 декабря 1811– 3 декабря 1858) – красавица, русская поэтесса, переводчица, драматург и прозаик, хозяйка литературного салона. (Екатерине Александровне Сушковой, которая «блэкайз» («чёрные глаза»), приходилась двоюродной сестрой). ]

А вот какой «анекдот» слышал и рассказал нам Андрей Иванович Чарыков: «…я слышал следующий анекдот о Лермонтове: пригласил он на вальс графиню Ростопчину. “ C вами? – сказала она, – после.”; но отмщение не заставило себя долго ждать; в мазурке подводят её к нему с другой дамой. “Мне с вами”, – объявила графиня. “С вами? – после”, – был ответ Лермонтова». Как видим, графиня Евдокия Петровна Ростопчина, будучи талантливой поэтессой и остроумным человеком, умела по достоинству оценить и остроумие собеседника. Видимо, про эти отношения с графиней Евдокией Ростопчиной Лермонтов и писал в письме к Бибикову: «…обществом зато я был принят очень хорошо, и у меня началась новая драма, которой завязка очень замечательная, зато развязки, вероятно, не будет, ибо 9-го марта отсюда уезжаю заслуживать себе на Кавказе отставку…». Быть может, он и называет «очень замечательной завязкой» это самое «с вами? – после» (?..).

[ Р е м а р к а   д л я   с п р а в к и .  Андрей Иванович Чарыков (годы жизни в известных источниках не зафиксированы) – офицер 20-й артиллерийской бригады, участник военных действий на Кавказе. Он встречался с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым в 1840 и 1841 годах. 
В 1840 году Чарыков находился в Ставрополе, где находился штаб его бригады. Там он познакомился с Лермонтовым. Летом 1841 года они встретились в Пятигорске — это была последняя их встреча. Также Чарыков посетил дом поэта в день его гибели.

В своих воспоминаниях Чарыков упоминал, например, и такой эпизод: «В Ставрополе, когда я там вращался, самыми популярнейшими лицами были барон Вревский и Николай Павлович Слепцов... В один прекрасный день мы, артиллеристы, узнали, что у барона на вечере будет Лермонтов, и, конечно, не могли пропустить случая его видеть». Также Чарыков рассказывал, как Лермонтов на вечере у барона Вревского увлёк молодёжь беседой о «чуть ли не высшей математике»: «Михаил Юрьевич роздал нам по клочку бумаги и предложил написать по порядку все буквы и обозначить их цифрами; потом из этих цифр по соответствующим буквам составить какой-либо вопрос; приняв от нас эти вопросы, он уходил в особую комнату и спустя некоторое время выносил каждому ответ; и все ответы до того были удачны, что приводили нас в изумление». 

В воспоминаниях Чарыкова также есть упоминание о том, что Лермонтов «пил сколько следует, только, как впоследствии оказалось, на его натуру, совсем не богатырскую, вино почти не производило никакого действия. Этим качеством Лермонтов много гордился, потому что и по годам, и по многому другому он был порядочным ребёнком». ]

Через 10-ть дней после получения выговора от дежурного генерала Главного штаба графа П.А. Клейнмихеля, так расстроившего Михаила Лермонтова, 19-го февраля 1841 года цензурой разрешено, уже упомянутое нами, второе издание лермонтовского «Героя нашего времени».
«В публике существует мнение, – пишет в своих воспоминаниях Аким Павлович Шан-Гирей, – будто в «Герое нашего времени» Лермонтов хотел изобразить себя; сколько мне известно, ни в характере, ни в обстоятельствах жизни ничего нет общего между Печориным и Лермонтовым, кроме ссылки на Кавказ. Идеал, к которому стремилась вся праздная молодёжь того времени: львы, львёнки и проч. коптители неба, как говорит Гоголь, олицетворён был Лермонтовым в Печорине. Высший дендизм состоял тогда в том, чтобы ничему не удивляться, ко всему казаться равнодушным, ставить своё я выше всего; плохо понятая англомания была в полном разгаре, откуда плачевное употребление богом дарованных способностей. Лермонтов очень удачно собрал эти черты в герое своём, которого сделал интересным, но всё-таки выставил пустоту подобных людей и вред (хотя и не весь) от них для общества. Не его вина, если вместо сатиры многим угодно было видеть апологию»  (см. стр. 51 «М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников»).

Поскольку нашлись некоторые господа, взявшиеся утверждать, что Лермонтов написал роман чисто по событиям собственной жизни, и в образе Печорина изобразил самого себя… – пришлось ко второму изданию написать Предисловие от автора, из текста которого мы с Вами имеем непосредственную возможность узнать мнение и самого М.Ю. Лермонтова:

«Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь; оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на критики. Но обыкновенно читателям дела нет до нравственной цели и до журнальных нападок, и потому они не читают предисловий.
А жаль, что это так, особенно у нас. Наша публика так ещё молода и простодушна, что не понимает басни, если в конце её не находит нравоучения. Она не угадывает шутки, не чувствует иронии; она просто дурно воспитана. Она ещё не знает, что в порядочном обществе и в порядочной книге явная брань не может иметь места; что современная образованность изобрела орудие более острое, почти невидимое и тем не менее смертельное, которое, под одеждою лести, наносит неотразимый и верный удар. Наша публика похожа на провинциала, который, подслушав разговор двух дипломатов, принадлежащих к враждебным дворам, остался бы уверен, что каждый из них обманывает своё правительство в пользу взаимной, нежнейшей дружбы.

Эта книга испытала на себе ещё недавно несчастную доверчивость некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные ужасно обиделись, и не шутя, что им ставят в пример такого безнравственного человека, как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых…

Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно, портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии. Вы мне опять скажете, что человек не может быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами гораздо более ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел, не находит у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нём больше правды, нежели бы вы того желали?.. Вы скажете, что нравственность от этого не выигрывает? Извините. Довольно людей кормили сластями; у них от этого испортился желудок: нужны горькие лекарства, едкие истины. Но не думайте, однако, после этого, чтоб автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем людских пороков. Будет и того, что болезнь указана, а как её излечить – это уж бог знает!»

(Конец  «Предисловия» М.Ю. Лермонтова)

Дело в том, дорогой мой Читатель, что роман «Герой нашего времени» написан как дневник от первого лица, – следовательно, в очень доверительном тоне, – и печоринское «я» воспринимается читателем как «я» самого автора Михаила Юрьевича Лермонтова. Даже наши современники – очень многие! – считают Лермонтова и Печорина единой личностью, и путаются, и переносят события романа на личность Михаила Юрьевича. Но Лермонтов – нисколько не похож на своего литературного героя, изнывающего от скуки и «ничего-не-делания», а оттого ищущего приключений и разнообразия в череде серых дней, ничем не отличающихся друг от друга… Наш Мишель Юрьевич всегда и постоянно был занят творческими делами: рисунки, картины, поэзия, проза, шахматы, музыка, изучение иностранных языков, сочинения, чтение… – и  т.д.  и  т.п.  Настроение могло быть разным, и весёлость могла сменяться грустью… – но пребывать в безделии и мучиться скукой…? – это не про него. Конечно же, своего литературного героя Михаил Юрьевич, безусловно, «пропустил через себя», – как, впрочем, любой талантливый писатель «пропускает через себя» каждого своего литературного героя, – и кое-что вложил в него от себя, потому, что он – жил жизнью своего героя: как хороший талантливый актёр, сливающийся воедино со своей ролью и умеющий перевоплощаться до неузнаваемости… То есть это был Лермонтов – в предлагаемых обстоятельствах, – как говорят в театральном мире. Потому и роман оказался классическим: таким интересным и убедительным, отражающим правду человеческой психики; потому его любят, читают и перечитывают; снимают художественные фильмы; издают за границей… Классика. И этим всё сказано. Это то – что не устареет никогда. Кстати, что касается меня, то я вовсе не считаю Печорина безнравственным. Он мне весьма симпатичен, – уж хотя бы потому, что он умел любить свою Веру, бывшую замужем за богатым хромым стариком. И образ Веры ложится внахлёст на образ Вареньки Лопухиной: имя начинается на одну и ту же букву «В…»; родинка на правой щеке (а у Вареньки – над левой бровью); чахоточный румянец Веры вызывает ассоциацию с лихорадочным румянцем уже замужней Варвары Александровны Бахметевой, когда она была неизлечимо больна чахоткою… И даже то, что Печорин загнал своего коня, пытаясь догнать внезапно уехавшую из Кисловодска Веру… –  и даже этот факт говорит о том, что сам Лермонтов был в отчаянии, когда безвозвратно потерял для себя свою Вареньку Лопухину, вышедшую замуж за действительного статского советника, богатого помещика Николая Фёдоровича Бахметева, бывшего на 17-ть лет старше двадцатилетней Варвары Александровны… Печорин теряет свою возлюбленную Веру, – а Михаил Юрьевич намекает на потерю собственной веры в возможность личного счастья… Печорин ничем не хуже практически любого из нас: все мы делаем ошибки, не всегда и не во всём честны, идя на компромисс со своей совестью, бываем не внимательны к своим близким, разочаровываемся в друзьях и знакомых, и сами часто бываем неправы… Среди живущих на земле святых нет, – ну разве что за редчайшим исключением. И то правда: как я прочла в одной из книг священника Александра Меня, «нельзя плыть по морю и не замочить днища»: жизнь на земле так устроена, что без греха, – не говоря о погрешностях, – жить-поживать никак не получается… Главное – жить своим умом, не повторять своих ошибок, (при этом умея учиться на чужих), быть честным и не поддаваться на соблазны порока, делать правильные выводы на будущее и не нарушать собственных принципов никому и ничему в угоду: по принципу «делай, что д`олжно, а там – будь, что будет»… Да, в теории и на словах – всё, казалось бы, вполне выполнимо, но вот в реальной жизни… оно бывает по-разному да по-всякому, и у каждого – свои взгляды на устройство житейского мира…

Но время шло… – Михаил Юрьевич не терял надежду получить императорское прощение, выйти в отставку и начать заниматься литературными делами: приступить к работе над новыми романами, издавать свой журнал… Но время шло, сроки окончания отпуска продлевались… – что обнадёживало… Однако «васильчиковы» и «бенкендорфы» сделали всё, чтобы не допустить прощения Лермонтова, – уж очень беспокоили их эти «отсрочки», отдалявшие возвращение в полк и обещающие отставку...

«…Отпуск его подходил к концу, – пишет всё в том же письме к Александру Дюма графиня Евдокия Петровна Ростопчина, – а бабушка не ехала. Стали просить об отсрочках, в которых сначала было отказано, а потом они были взяты штурмом благодаря высокой протекции. Лермонтову очень не хотелось ехать, у него были всякого рода дурные предчувствия. Наконец, … мы собрались на прощальный ужин, чтобы пожелать ему доброго пути. Я одна из последних пожала ему руку. Мы ужинали втроём, за маленьким столом, он и ещё другой друг, который тоже погиб насильственной смертью в последнюю войну. Во время всего ужина и на прощанье Лермонтов только и говорил об ожидавшей его скорой смерти. Я заставляла его молчать и стала смеяться над его, казавшимися пустыми, предчувствиями, но они поневоле на меня влияли и сжимали сердце. Через два месяца они осуществились, и пистолетный выстрел во второй раз похитил у России драгоценную жизнь, составлявшую национальную гордость. < … > »

(Конец цитирования. См. «М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников», с. 362-364).

Хоть лермонтовский «биограф» П.А Висковатый и вышел у меня из доверия, тем не менее, для Вас, дорогой Читатель, я дам ещё одну цитату из упомянутой книги на странице 313-ой:

«…за несколько дней <перед отъездом, – пояснение моё, ОНШ> Лермонтов с кем-то из товарищей посетил известную тогда в Петербурге ворожею, жившую у «пяти углов» и предсказавшую смерть Пушкина от «белого человека», звали её Александра Филипповна, почему она и носила прозвище Александра Македонского после чьей-то неудачной остроты, сопоставившей её с Александром, сыном Филиппа Македонского. Лермонтов, выслушав, что гадальщица сказала его товарищу, со своей стороны спросил: будет ли он выпущен в отставку и останется ли в Петербурге? В ответ он услышал, что в Петербурге ему вообще больше не бывать, не бывать и отставки от службы, а что ожидает его другая отставка, «после коей уж ни о чём просить не станешь». Лермонтов очень этому смеялся, тем более, что вечером того же дня получил отсрочку отпуска и опять возмечтал о вероятии отставки. «Уж если дают отсрочку за отсрочкой, то и совсем выпустят», – говорил он. Но когда нежданно пришёл приказ поэту ехать, он был сильно поражён. Припомнилось ему предсказание. Грустное настроение стало ещё заметнее, когда после прощального ужина Лермонтов уронил кольцо, взятое у Софьи Николаевны Карамзиной, и, несмотря на поиски всего общества, из которого многие лица слышали, как оно покатилось по паркету, его найти не удалось».

(Конец цитирования)   

[ Д л я   с п р а в к и .   «Пять углов» – неофициальное название перекрёстка в Санкт-Петербурге, образованного пересечением Загородного проспекта с улицами Разъезжей, Рубинштейна и Ломоносова. Название появилось из-за пяти фасадов зданий, образующих пятиконечную звезду. ]

Не знаю, сколько тут правды, но гадалка – немка фрау Киргхоф – гадавшая, как говорят, на кофе и на картах, действительно принимала желающих узнать своё будущее, и её предсказания, как говорят, очень даже сбывались. У неё были и Александр Сергеевич Пушкин, и Александр Сергеевич Грибоедов, и многие другие, – и даже сам Император (инкогнито)… Я вполне допускаю, что наш Мишель Юрьевич, с нетерпением поджидавший разрешения уйти в отставку, мог за компанию с товарищем, даже неожиданно для себя, заглянуть к известной гадалке: во-первых, интересно, а во-вторых – вдруг скажет что-то дельное?... Но услышанное – Михаила Юрьевича рассмешило: уж никак оно не вязалось с действительностью… – и как поверить в «такое», что совсем не вписывается в реальность?.. Я очень живо представляю эту картинку: то ли Висковатый придал «художественности», то ли так «объёмно» рассказывала об этом Аполлинария Михайловна ВеневИтинова (1818–1884), которая с 1838-го года, вероятно, встречалась с Лермонтовым на музыкальных вечерах своего отца графа М.Ю. Виельгорского и в салоне Карамзиных, постоянным посетителем которого был её муж Алексей Владимирович Веневитинов – брат  известного поэта Дмитрия Владимировича Веневитинова. Я, конечно же, пыталась найти её письменные воспоминания, надеясь узнать что-либо дополнительно из первых уст, либо – что-то опровергающее Висковатого. Но… – увы! Она не оставила рукописных воспоминаний на бумаге. Однако же рассказывать «кому-то где-то» – она, конечно же, могла, а «кто-то где-то» мог пересказывать этот случай со ссылкой на неё как на рассказчицу. Нам остаётся лишь принять на веру пересказ П.А. Висковатого и надеяться, что его пересказ соответствует рассказанному А.М. Веневитиновой. Дело в том, что сам Висковатый имени А.М. Веневитиновой – не упоминает и на её воспоминания не ссылается, преподнося это читателю как известный факт. Видимо, Аполлинария Михайловна действительно рассказывала, но не Висковатому лично: а «земля, – (как говорится), – слухом полнится»… И ещё. Не подумайте, что я сомневаюсь в том, что Михаил Юрьевич мог посетить гадалку. В его положении, в долгом ожидании разрешения вопроса об отставке – это вполне логично, тем более, что наш поэт не раз в жизни сталкивался с мистическими явлениями и понимал, что есть такие области удивительных человеческих возможностей, которые – не имеют объяснения: иногда человек проявляет такие паранормальные сверхспособности… – что только дух захватывает!.. – и даже страшно становится: кто-то – читает чужие мысли, кто-то – владеет гипнозом, кто-то – умеет предсказывать будущее. И как мы теперь можем видеть – …предсказания гадалки сбылись… А вот кольцо Софьи Николаевны, которое как-то выпало из рук… – и все слышали, как оно катилось по паркету, и его все искали и не нашли… Конечно, можно понять, почему Михаил Юрьевич расстроился: слова гадалки стояли в ушах, и, казалось ничто не предвещало внезапного окончания отпуска… – и вот «нА тебе»: будьте любезны вернуться на фронт военных действий!.. – и об отставке уже можно забыть. А тут ещё и этот неприятный момент непосредственной, прямой личной причастности к «утере» чужой дорогой вещи – из его рук… Всё это мрачными слоями ложилось на тяжёлые предчувствия скорой гибели… Думается, что кольцо-то, конечно, в конце концов нашлось… – если его не «прибрал к рукам» кто-то посторонний… Но об этом – нигде – ничего не говорится, потому, что и дело-то было не в самом кольце… Правда, на этом вечере у Карамзиных, – к которому мы ниже вернёмся, –  было много гостей, (в том числе и Василий Андреевич Жуковский, принимавший деятельное участие для удовлетворения прошения Елизаветы Алексеевны за своего единственного внука), – но… никто, как кажется, больше не упоминал этого случая с кольцом, укатившимся, как показалось – «в бездну»…

А вот временн`ая действительность – такова.

11-го апреля, как значится в «Летописи…» на странице 535-ой, дежурный генерал Главного штаба граф П.А. Клейнмихель вызвал Лермонтова и сообщил ему предписание покинуть Петербург и отправится на Кавказ в расположение Тенгинского пехотного полка: на «всё-про-всё» давалось сорок восемь часов… Прямо от Клейнмихеля в сильном возбуждении Лермонтов приехал к А.А. Краевскому. К сожалению, сам Краевский свои воспоминания излагал только в устной форме, и поэтому мы будем читать его воспоминания в пересказе П.А. Висковатого:

« < … >
– Как-то вечером, – рассказывал А.А. Краевский, – Лермонтов сидел у меня и, полный уверенности, что его наконец выпустят в отставку, делал планы своих будущих сочинений. Мы расстались в самом весёлом и мирном настроении. На другое утро часу в десятом вбегает ко мне Лермонтов и, напевая какую-то невозможную песню, бросается на диван. Он, в буквальном смысле слова, катался по нём в сильном возбуждении. Я сидел за письменным столом и работал. «Что с тобою?» – спрашиваю Лермонтова. Он не отвечает и продолжает петь свою песню, потом вскочил и выбежал. Я только пожал плечами. У него таки бывали странные выходки – любил школьничать! < … > …Зная за ним совершенно необъяснимые шалости, я и на этот раз принял его поведение за чудачество. Через полчаса Лермонтов снова вбегает. Он рвёт и мечет, снуёт по комнате, разбрасывает бумаги и вновь убегает. По прошествии известного времени он опять тут. Опять та же песня и катание по широкому моему дивану. Я был занят; меня досада взяла: «Да скажи ты, ради бога, что с тобою, отвяжись, дай поработать!» Михаил Юрьевич вскочил, подбежал ко мне и, схватив за борты сюртука, потряс так, что чуть не свалил меня со стула. «Понимаешь ли ты! мне велят выехать в сорок восемь часов из Петербурга». Оказалось, что его разбудили рано утром. Клейнмихель приказывал покинуть столицу в дважды двадцать четыре часа и ехать в полк в Шуру. Дело это вышло по настоянию гр. Бенкендорфа, которому не нравились хлопоты о прощении Лермонтова и выпуске его в отставку».

(Конец цитирования. См. « М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников», стр. 312)

Что касается этого висковатовского пересказа случая, рассказанного А.А. Краевским, то думаю, что «биограф» и тут «дюже» постарался сгустить краски, чтобы тремя восклицательными знаками акцентировать чрезвычайную возбуждённость поэта: мол, совсем «не в себе» был наш Лермонтов… Я, если честно, Висковатому в этом пересказе… –  не верю примерно процентов на семьдесят. Допускаю, что Михаил Юрьевич, совершенно неожиданно поставленный перед фактом немедленного отъезда в полк, вошёл… – и, может быть, даже почти влетел в рабочий кабинет редактора и издателя журнала «Отечественные записки» Краевского. …Андрей Александрович, – у которого Лермонтов в последнее время редким гостем не считался, – сидел за столом и сосредоточенно что-то писал… Он, конечно же, не мог не оторваться от работы и не отреагировать на приход Михаила Юрьевича: он видит: поэт в каком-то отчаянии бросается на «широкий диван», что-то поёт: какое-то «ля-ля-трам-пам-пам!..». Глянув на Лермонтова и подумав, что тот «чудит», Андрей Александрович попытался продолжить работу, ожидая, чем всё это кончится… Лермонтов, видя, что Андрей Александрович занят, выскакивает за дверь (быть может, выкурить пахитоску или подымить трубкой), и через некоторое время возвращается снова на диван… – быстро ходит туда-сюда по комнате и ничего не говорит... Явно чем-то расстроен. Но это уже не похоже ни на какое на «школьничество», – и думается, что продолжить работу Краевский далее не мог, потому, что такое поведение Лермонтова не давало возможности сосредоточиться. И когда он возмущённо спросил: «Да что в конце концов происходит?.. Говори или дай работать!..», – Михаил Юрьевич вполне мог близко подойти к нему и порывисто схватить его двумя руками за плечи, которые превратились у Висковатого в «борты сюртука»… Никаких катаний-раскатываний, безумных песен сумасшедшего и троекратного вбегания-выбегания – конечно же, – не было. Да и «за грудкИ» хватать Краевского, чтобы он «чуть со стула не свалился»?.. – тоже как-то мало верится: зачем его трясти-то?.. – он-то в чём провинился?.. И никаких «бумаг по комнате» Лермонтов не разбрасывал: ибо как это можно себе представить: схватил с рабочего стола своего издателя первое, что попалось под руку, и веером расшвырял по комнате?.. Зачем?.. Это невозможно: …хамства за Лермонтовым не водилось: Михаил Юрьевич был слишком хорошо воспитан и знал цену исписанным листам бумаги, тем более – чужим…
[ С п р а в к а.  К концу сороковых годов в Санкт-Петербурге появилась новая мода: курение пахитосок, особенно среди дам высшего света. Пахитоска, или правильнее пахитоса, – слово, пришедшее в русский язык из мексиканского, означает тонкую папиросу с мелко нарезанным табаком, завернутую в лист маиса. По воспоминаниям В.П. Бурнашева со слов А.И. Синицына, иной раз общавшегося с Лермонтовым как с «однокашником» по юнкерской школе, Михаил Юрьевич курил «маисовые пахитосы самого крупного калибра», которые назывались также «трабукосами» (см. стр. 209 «М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников»). Другое дело, что Виктор Петрович Бурнашев, по мнению современников, частенько в своих публикациях сбивался на передачу анекдота и не один раз был замечен в ошибках и неточностях; поэтому… вопрос о том, сколько в его записях правды – остаётся без окончательного ответа. Однако И.Л. Андроников, обстоятельно исследовав воспоминания Бурнашева и сопоставив их с другими данными, пришёл к заключению, что основные изложенные в них факты вполне достоверны.]
Как мы уже упомянули, у Карамзиных провожали Лермонтова все, кто любил Михаила Юрьевича и высоко ценил его творчество. (Если помните, мы уже обращались к этим воспоминаниям в Части 12-ой настоящей публикации). Проводы состоялись 12-го апреля вечером. Воспоминания Александры Петровны Араповой (урождённой Ланской), дочери Натальи Николаевны Пушкиной (во втором браке Ланской), очень ярко раскрывают нам духовный рост поэта на двадцать седьмом году его жизни незадолго до кровавой трагедии его убийства. Вот, что она пишет о встрече своей матери Натальи Николаевны с Михаилом Лермонтовым на прощальном вечере (см. «М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников», стр. 343-345):

«Нигде она <Наталья Николаевна Пушкина> так не отдыхала душою, как на карамзинских вечерах, где всегда являлась желанной гостьей... Но в этой пропитанной симпатией атмосфере один только частый посетитель чуждался её, и за изысканной вежливостью обращения она угадывала предвзятую враждебность.

Это был Лермонтов.

Слишком хорошо воспитанный, чтобы чем-нибудь выдать чувства, оскорбительные для женщины, он всегда избегал всякую беседу с ней, ограничиваясь обменом пустых, условных фраз.

Матери это было тем более чувствительно, что многое в его поэзии меланхолической струёй подходило к настроению её души, будило в ней сочувственное эхо. Находили минуты, когда она стремилась высказаться, когда дань поклонения его таланту так и рвалась ему навстречу, но врождённая застенчивость, смутный страх сковывал уста. Постоянно вращаясь в том же маленьком кругу, они чувствовали незримую, но непреодолимую преграду, выросшую между ними.

Наступил канун отъезда Лермонтова на Кавказ. Верный дорогой привычке, он приехал провести последний вечер к Карамзиным, сказать грустное прости собравшимся друзьям. Общество оказалось многолюднее обыкновенного, но, уступая какому-то необъяснимому побуждению, поэт, к великому удивлению матери, завладев освободившимся около неё местом, с первых слов завёл разговор, поразивший её своей необычайностью.

Он точно стремился заглянуть в тайник её души и, чтобы вызвать её доверие, сам начал посвящать её в мысли и чувства, так мучительно отравлявшие его жизнь, каялся в резкости мнений, в беспощадности осуждений, так часто отталкивавших от него ни в чём перед ним не повинных людей.

Мать поняла, что эта исповедь должна была служить в некотором роде объяснением; она почуяла, что упоение юной, но уже признанной славой не заглушило в нём неудовлетворённость жизнью. Может быть, в эту минуту она уловила братский отзвук другого, мощного, отлетевшего духа, но живое участие пробудилось мгновенно, и, дав ему волю, простыми, прочувствованными словами она пыталась ободрить, утешить его, подбирая подходящие примеры из собственной тяжёлой доли. И по мере того, как слова непривычным потоком текли с её уст, она могла следить, как они достигали цели, как ледяной покров, сковывавший доселе их отношения, таял с быстротою вешнего снега, как некрасивое, но выразительное лицо Лермонтова точно преображалось под влиянием внутреннего просветления.

В заключение этой беседы, удивившей Карамзиных своей продолжительностью, Лермонтов сказал:

– Когда я только подумаю, как мы часто с вами здесь встречались!.. Сколько вечеров, проведённых здесь, в этой гостиной, но в разных углах! Я чуждался вас, малодушно поддаваясь враждебным влияниям. Я видел в вас только холодную неприступную красавицу, готов был гордиться, что не подчиняюсь общему здешнему культу, и только накануне отъезда надо было мне разглядеть под этой оболочкой женщину, постигнуть её обаяние искренности, которое не разбираешь, а признаёшь, чтобы унести с собою вечный упрёк в близорукости, бесплодное сожаление о даром утраченных часах! Но когда я вернусь, я сумею заслужить прощение и, если не слишком самонадеянна мечта, стать когда-нибудь вам другом. Никто не может помешать посвятить вам ту беззаветную преданность, на которую я чувствую себя способным.

– Прощать мне вам нечего, – ответила Наталья Николаевна, – но если вам жаль уехать с изменившимся мнением обо мне, то поверьте, что мне отраднее оставаться при этом убеждении.

Прощание их было самое задушевное, и много толков было потом у Карамзиных о непонятной перемене, происшедшей с Лермонтовым перед самым отъездом.

Ему не суждено было вернуться в Петербург, и когда весть о его трагической смерти дошла до матери, сердце её болезненно сжалось... Прощальный вечер так наглядно воскрес в её памяти, что ей показалось, что она потеряла кого-то близкого.

Мне было шестнадцать лет, я с восторгом юности зачитывалась «Героем нашего времени» и всё расспрашивала о Лермонтове, о подробностях его жизни и дуэли. Мать тогда мне передала их последнюю встречу и прибавила:

– Случалось в жизни, что люди поддавались мне, но я знала, что это было из-за красоты. Этот раз была победа сердца, и вот чем была она мне дорога. Даже и теперь мне радостно подумать, что он не дурное мнение обо мне унёс с  собою в могилу».

(Конец цитирования)

Эти воспоминания не нуждаются в дополнительных толкованиях, однако, я считаю, что одно место требует некоторого пояснения, ибо не каждый читатель с первого прочтения может постигнуть смысл такого изложения (я, к примеру, чтобы вникнуть в сказанное, перечитывала это предложение дважды, – ибо вначале это воспринимается не как сожаление Лермонтова о необходимости скорого отъезда, а как сожаление о том, что его мнение изменилось):

« – Прощать мне вам нечего, – ответила Наталья Николаевна, – но если вам жаль уехать с изменившимся мнением обо мне, то поверьте, что мне отраднее оставаться при этом убеждении».

Думается, что другими словами эту мысль можно выразить следующим образом: «…хоть Вы и уезжаете с сожалением, что Ваше мнение обо мне изменилось так поздно, когда на дружбу времени уже не осталось, но, что касается меня – то я остаюсь с отрадой в сердце и радостной мыслью о том, что Вы уезжаете с хорошим мнением обо мне».

Эти воспоминания для нас важны. Очень важны. Потому, что воспоминания и отзывы некоторых недружелюбных современников о Лермонтове в период его физического роста и взросления в мальчишеской юности, когда он только начинал самоутверждаться в стремлении заявить о себе окружающему миру, зачастую дают ему характеристику язвительного, насмешливого, ироничного и злопамятного молодого человека, обижавшего многих своей резкой и, видимо, не всегда справедливой оценкой, и, как следствие – наживавшего себе лишних врагов и недоброжелателей. Но мы-то с Вами знаем, что такой «щит», такие «колючки» были необходимы растущей личности, дабы защищаться от насмешек и издевательств над его небольшим ростом, над его неказистой внешностью, над его чувствами и мыслями, не по годам умными и зрелыми, – свойственными скорее взрослому человеку, но отнюдь не подростку… А ведь и действительно: если подростка постоянно унижать издёвками и насмешками, а он покорно будет принимать это как должное… – то он и привыкнет к тому, что он «хуже других», и, как говорится, «номер его сто двадцать пятый»; ведь не зря же народная мудрость говорит, что если человека всё время называть свиньёй, то он… обязательно – хрюкнет; такой подросток никогда не вырастет в самодостаточную личность, потому что и сам-то себя уважать не сможет, ибо в жизни надо уметь постоять за себя против любой агрессии, в том числе и нравственно-психологической, уметь давать отпор… Но на двадцать седьмом году жизни Михаил Юрьевич, как видим, стал смотреть на окружающих – другими глазами. И это произошло потому, что его внутреннее духовное зрение озарилось новым светом, и он стал остро-критичен прежде всего – к себе, стал придирчиво вглядываться не столько в других, сколько – в самого себя. И когда Наталья Николаевна, вдова великого поэта Александра Сергеевича Пушкина, говорит, что «…слава не заглушила в нём неудовлетворённость жизнью», – мы понимаем, что здесь речь идёт о неудовлетворённости самим собою, ибо пришло понимание, что перекроить устройство мира человеческой психологии – задача не по силам ни одному смертному. Но переосмыслить себя, свой внутренний мир, перенастроить своё восприятие объективной реальности – это не только возможно, но и необходимо. Во-первых, чтобы и далее существовать в этом мире – необходимо принять его таким, каков он есть. И во-вторых, смиряясь с объективной реальностью, необходимо идти своим путём: путём самосовершенствования – вот единственно-верное направление жизни в обществе себе подобных. И пусть ум, таланты и способности служат людям через самовыражение твоей индивидуальности в творчестве: на полотне художника, на страницах печати… Практически – это то же, что и врачебное «не навреди». Собственно, я излагаю лишь личное понимание духовного роста Михаила Лермонтова: исключительно в силу своего разумения на основе собственного же жизненного опыта. На эту тему у меня есть четыре строки в рифму из моих стихов Духовно-философского цикла (ДФЦ):

* * *
Что на удава обижаться
за то, что он – удав?
С ним лишь не надо обниматься:
удавит – будет прав.

14.04.2004 (ОНШ)


Н-даа… Но здесь – главное – вовремя разглядеть «кто есть кто», и не удав ли?.. напрашивается в твои объятья?..

Здесь вспоминаются слова великого мистика и писателя Даниила Андреева: «Миссия Лермонтова, – пишет Даниил Андреев в «Розе мира», – одна из глубочайших загадок нашей культуры. ...Если бы не разразилась пятигорская катастрофа, со временем русское общество оказалось бы зрителем такого – непредставимого для нас и неповторимого ни для кого – жизненного пути, который привёл бы Лермонтова-старца к вершинам, где этика, религия и искусство сливаются в одно, где все блуждания и падения прошлого преодолены, осмыслены и послужили к обогащению духа и где мудрость, прозорливость и просветлённое величие таковы, что всё человечество взирает на этих владык горных вершин культуры с благоговением, любовью и с трепетом радости».

(Конец цитирования)

Вот и граф В.А. Соллогуб пишет в своих воспоминаниях:

«Смерть Лермонтова, по моему убеждению, была не меньшею утратою для русской словесности, чем смерть Пушкина и Гоголя. В нём выказывались с каждым днём новые залоги необыкновенной будущности: чувство становилось глубже, форма яснее, пластичнее, язык самобытнее. Он рос по часам, начал учиться, сравнивать. В нём следует оплакивать не столько того, кого мы знаем, сколько того, кого мы могли бы знать».

(Конец цитирования. См. «М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников», стр.346)

Но, как оказывается, были и те, кто оказался очень благодарным Михаилу Юрьевичу только за его один-единственный   п р е з р и т е л ь н ы й   взгляд (в буквальном смысле): это, например, бывший однокашник Лермонтова по юнкерской школе Василий Васильевич Боборыкин (1817–1885), который в своих воспоминаниях честно признаётся, что:

« < … >
Простившись с Владикавказом, я < … > приехал жить в Москву < … >, тратя время на обеды, поездки к цыганам и загородные гулянья, и почти ежедневные посещения Английского клуба, где играл в лото по 50 руб. асс. ставку <т.е. ставил по 50 рублей ассигнациями – ОНШ> и почти постоянно выигрывал. Грустно вспомнить об этом времени, тем более что меня постоянно преследовала скука и бессознательная тоска. Товарищами этого беспутного прожигания жизни и мотовства были молодые люди лучшего общества так же скучавшие, как  я.  Между ними назову: князя А. Б<арятинского>, барона Д. Р<озена>, М<онго-Столыпина> и некоторых других. И вот в их-то компании я не помню где-то в 1840 году встретил М.Ю. Лермонтова, возвращавшегося с Кавказа или вновь туда переведённого, – не помню. Мы друг другу не сказали ни слова, но устремлённого на меня взора Михаила Юрьевича я и до сих пор забыть не могу: так и виделись в этом взоре впоследствии читанные мною его слова:

Печально я гляжу на наше поколенье, –
Грядущее его иль пусто, иль темно…

Но хуже всего то, что в ту пору наш круг так мало интересовался русской литературой, что мне, например, едва ли из неё было известно более как «Думы» Рылеева и его поэма «Войнаровский», «Братья-разбойники» Пушкина и «Юрий Милославский» Загоскина, – и всё это прочитанное, а отчасти наизусть выученное ещё в Горном корпусе. В юнкерской школе нас интересовали только французские романсы Гризара и водевильные куплеты; в полку успел прочесть Тьера «Историю революции» и Байрона во французском переводе… <…>  и – ничего из современной литературы. Вот и сформировалось исключительно эпикурейское мировоззрение, основным фондом коего было существовавшее тогда во всей силе крепостное право.

Нужно было особое покровительство провидения, чтобы выйти из этого маразма. Не скрою, что глубокий, проницающий в душу и презрительный взгляд Лермонтова, брошенный им на меня при последней нашей встрече, имел немалое влияние на переворот в моей жизни, заставивший меня идти совершенно другой дорогой, с горькими воспоминаниями о прошедшем.

Но об этом когда-нибудь в другой раз.

11 февраля 1883 года.
с. Лысково    »

(Конец цитирования. См. стр. 181-182 «М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников»)


…А жизни скольких ещё людей, оставивших свои устные и письменные воспоминания лишь своим современникам, и до нас, к сожалению, не дошедших, изменил Михаил Юрьевич: своим взглядом, своей шуткой, своим советом, своей ненавистью к лицемерию и всему показному и ложному, своей любовью, своим стихом, всем своим творческим наследием, и, наконец, примером своей патриотической верности и любви к Отечеству – ?!. Нет-нет, я не пытаюсь идеализировать Михаила Юрьевича Лермонтова, – ибо никто из смертных не идеален. Лермонтов тоже менялся, благодаря окружению, от чего менялась и его жизнь: всё – взаимосвязано и взаимозависимо: просто некоторые связи очень глубоко спрятаны, и проявиться могут только через годы, а то и через десятки лет, оставшись при этом – неувиденными…

Вот, дорогой мой Читатель, о чём следует говорить и помнить, давая характеристику М.Ю. Лермонтову как Человеку: не каким он когда-то был в период своего физического и духовного взросления, а каким он, в конце концов – стал.

…Но наши «знатоки», защищающие «мартыновых», всё норовят рассказывать, – образно говоря, –как с первых дней жизни младенец лишь кричал, требовал пищи и пачкал пелёнки, так и не увидев, в кого выросло и каким стало это дитя… Фу!.. – как пошло, низко, несправедливо и в корне неверно. …Пусть лучше повспоминают, сколько пелёнок выстирано после их собственного дня рождения… – и насколько они хороши сами, если даже в наши дни норовят отравить своим злопыханием память о великом поэте и настоящем патриоте России.

Но продолжим. Особое место в лермонтоведении занимает прощальная встреча Лермонтова с писателем князем Владимиром Фёдоровичем Одоевским 13-го апреля 1841-го. При расставании Владимир Фёдорович подарил Михаилу Юрьевичу свою старую и любимую книгу, которая была ещё практически нетронутой: почти все её листы, – за малым исключением, – предназначенные для записей, были абсолютно чисты… Ну, если быть точным, то её вполне можно было бы обозначить как «записную книгу» (но не «книжку»!..), т.е. предназначенную для внесения записей: выглядела она – как толстенький томик в кожаном переплёте из 257-ми страниц, из которых Лермонтов исписал только 27-мь, а неисписанных осталось 228 страниц, а две – были исписаны князем Одоевским… Чтобы подарок приобрёл особую ценность – князь Одоевский учинил собственноручную дарственную надпись: «Поэту Лермонтову даётся сия моя старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил мне её сам, и всю исписанную. Кн. В. Одоевский, 1841, Апреля 13-е, СПб.»

[ Р е м а р к а .  Не могу удержаться от замечания.  В.Ф. Одоевский и М.Ю. Лермонтов называют этот подарок – «книгой». Но в лермонтоведческой литературе… как только не называют: и «альбомом», и «тетрадкой», и «тетрадью», и «записной книжкой», а некоторые авторы так запутались, что называют этот подарок «записной книжкой-альбомом». Во всей лермонтоведческой литературе, и даже в «Лермонтовской энциклопедии», причём, именно от личного незнания каждого из авторов-лермонтоведов, искажается не только название подарка В.Ф. Одоевского, но и зрительное (визуальное) представление читателя о полученном подарке. Зачем запутывать читателя? Неужели не понятно: если даритель называет свой подарок «книгой», и обладатель сего – поэт М.Ю. Лермонтов называет подарок князя «книгой»… – то   к т о ,  к о г д а   и   к о м у   д а л   п р а в о   самовольного переименования вещи, подаренной Одоевским – Лермонтову? Этот вопрос адресуется многочисленным «знатокам» биографии поэта, переписывающих друг у друга самовольно выдуманное название подаренной книги, и ни разу не поинтересовавшихся, как выглядит эта «тетрадка»? Кстати, именно это слово «тетрадка» вошло в употребление из письменных источников  В.Г. Белинского, который написал: «…эта маленькая тетрадка драгоценнее многих толстых книг…». Совершенно очевидно, что критик Белинский не знал, как выглядит подарок Одоевского, – что (применительно к тем временам) совсем не удивительно, ибо… откуда бы и как бы её ему тогда увидеть? Ни фотографий, ни интернета, ни даже устных описаний… – только с чьих-то слов о наличии существования… Ну.., как подумалось ему, 12-ть стихотворений и два наброска… это примерно (?) «тетрадка»… И, как говорится, «пошло-поехало»… Между тем, книга В.Ф. Одоевского имеет кожаный переплёт и около трёхсот страниц в объёме, 228-мь страниц из которых – остались нетронутыми рукой Лермонтова. Хранится в РНБ («Российская национальная библиотека, Отдел рукописей» в Санкт-Петербурге). 

Считаю, что самовольничать в названиях здесь непрофессионально, – и неуважительно к людям, имевшим непосредственное отношение к этой вещи: если даритель и одаряемый называют её «книгой», то кто мы такие, чтобы придумывать новые наименования?.. Этот непрофессионализм искажает восприятие читателей: в конце концов, можно запутаться даже и в том, сколько предметов было подарено, или же – так и не понять  чт`о  именно было подарено: двенадцати-листовая ли тетрадь «в клеточку», альбом ли для рисования, карманная ли записная книжка?..]

Эта «старая и любимая книга» князя Владимира Фёдоровича Одоевского, – в соответствии с подарочной надписью «даденная» с условием возврата полностью исписанной поэтом лично (что означало пожелание вернуться с войны живым и здоровым), – была возвращена князю Одоевскому после гибели Лермонтова двоюродным дядей Михаила Юрьевича – Акимом Акимовичем Хастатовым (1807–1883), приходившимся бабушке поэта Елизавете Алексеевне Арсеньевой племянником. Этот факт отразил собственноручно сам князь В.Ф. Одоевский, сделав запись под своей дарственной надписью: «Сия книга покойного Лермонтова возвращена мне Екимом Екимовичем Хастатовым – 30 декабря 1843 г.».

В 1857 году Одоевский передал эту Книгу в Императорскую Публичную библиотеку Санкт-Петербурга. На двадцати семи исписанных страничках мы можем прочесть 12-ть стихотворений, плюс два наброска. Это известные и любимые нами стихотворения: «Спор» («Как-то раз перед толпою соплеменных гор...»); «Утёс» («Ночевала тучка золотая...»); подражание Гейне «Они любили друг друга так долго и нежно...»; «Сон» (В полдневный жар в долине Дагестана…); «Дубовый листок»; «Царица Тамара»; «Свиданье» («Уж за горой дремучею Погас вечерний луч...»); «Нет, не тебя так я пылко я люблю...»; «Выхожу один я на дорогу...»; баллада «Морская царевна»; «Пророк»; а также стихотворение «L’Attente» («Ожидание»), написанное по-французски…

Вообще-то у Лермонтова есть четыре стихотворения на французском языке: они опубликованы в собраниях сочинений поэта с прозаическими подстрочниками, передающими смысл написанного для русскоязычного читателя. Пользуясь авторским правом, хочу донести до Вас и свои поэтические переводы этих французских стихотворений Михаила Юрьевича Лермонтова. Хочу сразу всё расставить по своим местам. Французского я не знаю. Поэтические переводы сделаны (сочинены) мною по подстрочникам из четырёхтомного Собрания сочинений М.Ю. Лермонтова (Москва, "Художественная литература", 1975). В соответствии с очерёдностью публикации стихотворений в этом издании  – мною и нумеруются французские стихи Лермонтова:

П е р в о е :   «Non, si j’en crois mon esp;rance» («Надежда меня не обманет...»);
В т о р о е :   «Quand je te vois sourire» («Твоя улыбка»)
Т р е т ь е :   «Ma cousin, je m`incline» (Моя кузина, перед вами...»)
Ч е т в ё р т о е :  «L’Attente» («Ожидание»)

Так уж получилось, что поэтические переводы родились многовариантными, за исключением одного-единственного «Ma cousin, je m`incline» («Моя кузина, перед вами...»), которое Михаил Юрьевич, я думаю, и за стихотворение-то не считал. Но нам дорого всё, что связано с именем любимого нашего великого русского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова: что называется, любая закорючка. Многовариантность моих поэтических переводов Первого, Второго и Четвёртого лермонтовских французских стихотворений – думается, можно объяснить исключительно мощностью энергоёмкости авторского посыла. Но, чтобы не перегружать настоящую публикацию, я приведу для Вас, дорогой мой Читатель, лишь по одному варианту поэтического перевода, – исключительно для расширения Вашего кругозора, – если, конечно, Вам это интересно.

П е р в о е   стихотворение:   «Non, si j’en crois mon esp;rance» («Надежда меня не обманет...»):

* * *
Надежда меня не обманет.
Я верю – ...дорога светла.
Есть память, – и пусть между нами
Струится разлуки река.
Но если гроза разразится
Над вами, и скатится грусть,
Слезою упавши с ресницы...
О, вспомните лишь... –  я вернусь.

(Дата поэтического перевода:  26.11.2007 – ОНШ)


В т о р о е   стихотворение:   «Quand je te vois sourire» («Твоя улыбка»):

* * *
Улыбкой очарован, –
я был сражён тобой:
твоим горящим взором,
зовущим за собой!

О, ангел мой прекрасный,
я прежде – и не жил:
и много лет напрасных
вслед день за днём ...убил.

Темна была дорога
без дивного огня.
Как нет небес без бога – 
нет жизни без тебя.

Тебя нет – я страдаю,
и плачу, и молюсь;
удел свой проклинаю...
И вновь к тебе стремлюсь.

О, как всё это странно:
причуда?.. – может быть:
я день тот неустанно
готов благодарить!..

(Дата поэтического перевода:  21.10.2025 – ОНШ)


Т р е т ь е   стихотворение:   «Ma cousin, je m`incline» (Моя кузина, перед вами...»):

* * *
Моя кузина,
Перед Вами
Я преклонил свои колени.
Мне чувств не выразить словами!
Я полностью в плену у лени!

Простите, милая кузина,
небрежный стих и лень кузена... и т.д. и  т.д.

(Дата поэтического перевода: 15.09.2007; 02.03.2025 –  ОНШ)


Ч е т в ё р т о е   стихотворение:  «L’Attente» («Ожидание»):


ОЖИДАНИЕ 

Лёг сумрак ночи на равнину
и мглой окутал всё... Как длинно,
как медленно уходит час!..
А я всё... жду и жду, – надеясь...
Вот!.. – что-то, кажется, белеет?..
...Белеет – ива, наклонясь...

Я голову на грудь роняю:
обман надежды?.. – о, я знаю....
Но вот с дороги слышен звук.
Она!.. –  легчайшими шагами...
...Увы: то ночь шуршит меж мхами:
лист в ароматах ветра... – сух...

И, горьким ожиданьем полный,
ложусь в траву в тоске безмолвной
и... сплю: сном, что как смерть глубок.
...Вдруг просыпаюсь в хладной дрожи:
горячий шёпот жёг мне кожу… –
...уста – мой целовали лоб...


(Дата поэтического перевода:  30.08.2011 – ОНШ)

            
[ P.S!   Кому интересна более подробная информация – вот Вам ссылка на мою Авторскую Страницу на портале «Стихи.Ру»:     http://stihi.ru/2025/10/26/6977 ]


И самая последняя запись рукой поэта в Книге, подаренной князем В.Ф. Одоевским, – это сказка, похожая на притчу:

«  У   Р о с с и и   н е т   п р о ш е д ш е г о :   о н а   в с я   в   н а с т о я щ е м   и   б у д у щ е м .

Сказывается сказка: Еруслан Лазаревич сидел сиднем 20 лет и спал крепко, но на 21-м году проснулся от тяжкого сна, и встал, и пошёл... И встретил он тридцать семь королей    и   с е м ь д е с я т   богатырей, и побил их, и сел над ними царствовать.

Такова Россия».

…Еруслан Лазаревич – богатырь сказочный. Конечно, вполне понятно, что иносказательным языком сказка славит Россию: её незлобивость, и даже инертность в проявлении агрессии («сидел сиднем двадцать лет и спал крепко»), её силищу и стремление к справедливости, её независимость… Первоначальная фраза  «У России нет прошедшего…» – думается, вмещает в себя весь опыт становления государства российского в процессе становления национальных предпочтений: христианское православие, многонациональность, история, культура, искусства, технический прогресс… – то есть   в с ё ,   что было приобретено и наработано – всё сохраним и преумножим: всё находится в нас и предаётся потомкам из поколения в поколение... Думается, что цифры (числа), не случайны, и «20 лет, которые богатырь сиднем сидел», и «на 21 году проснулся от тяжкого сна», и «тридцать семь королей», и «семьдесят богатырей», которых Еруслан Лазаревич «встретил и побил, и сел царствовать над ними»… – эти цифровые значения, видимо, должны были бы раскрыться во что-то конкретное историческое или былинное… Но что было в голове нашего великого поэта?.. Эта сказка выглядит как помета для каких-то будущих планов Михаила Юрьевича… А для каких именно?.. – нам, к сожалению, не узнать уже. Но именно из этой пометы мы видим, что за последние три месяца до смертоносной трагедии – Лермонтов Михаил Юрьевич, Гвардейский гусарский поручик, думал о России, своём Отечестве, о силе и славе своей великой Родины. И самые последние строки в Книге, подаренной князем В.Ф. Одоевским, выразительно подчёркивают, что в творческих планах поэта – вовсе не «хаять» и поносить «немытую» Россию,
а целенаправленно – славить силу и мощь Российской державы в её победоносном историческом шествии.

Приведём и ещё одни важные воспоминания, в честности которых можно не сомневаться: это воспоминания, к которым мы обращались неоднократно, – воспоминания троюродного брата и настоящего близкого друга Михаила Юрьевича – Акима Павловича Шан-Гирея:

«Срок отпуска Лермонтова приближался к концу; он стал собираться обратно на Кавказ. Мы с ним сделали подробный пересмотр всем бумагам, выбрали несколько как напечатанных уже, так ещё и не изданных и составили связку. “Когда, бог даст, вернусь, – говорил он, – может ещё что-нибудь прибавится сюда, и мы хорошенько разберёмся и посмотрим, что надо будет поместить в томик и что выбросить”. Бумаги эти я оставил у себя, остальные же, как ненужный хлам, мы бросили в ящик. Если бы знал, где упадёшь, – говорит пословица, – соломки бы подостлал; так и в этом случае: никогда не прощу себе, что весь этот хлам не отправил тогда же  на кухню под плиту <т.е. не сжёг>.  < … >  Впоследствии, в 1842 году в Кременчуге встретился я со Львом Ивановичем Арнольди, – (я был в то время адъютантом у отца его, ныне сенатора, тогда же начальника полевой конной артиллерии Ивана Карловича Арнольди), – и по просьбе его оставил ему на некоторое время связку черновых стихотворений, отобранных Лермонтовым в 1841 году в Петербурге. Не знаю, до какой степени бумаги эти служили при прежних изданиях его сочинений, в которых довольно и ошибок и пропусков, тем не менее желательно, чтобы будущие издатели сверили имеющиеся у них рукописи с находящимися у названных мною лиц, которые, вероятно, из уважения к памяти покойного поэта в том препятствовать не будут. Только, ради создателя, для чего же все эти стихи первой юности? Если бы Лермонтов жил долго и сочинения его, разбросанные по разным местам,, могли бы доставить материал для многотомного собрания – дело другое; должно было бы соединить в одно место, в хронологическом порядке, если угодно, всё, что поэтом было   и з д а н о   или   н а з н а ч е н о   к посмертному изданию; в таком собрании действительно можно было бы следить за развитием и ходом дарования поэта. Но Лермонтову, когда его убили, не было и двадцати семи лет. Талант его не только не успел принести зрелого плода, но лишь начал развиваться: всё, что можно читать с удовольствием из написанного им, едва ли доставит материал и на один том. Зачем же прибавлять к нему ещё два, увеличивать их объём, предлагая публике творения ниже посредственности, недостойные славы поэта, которые он сам признавал такими и никогда не думал выпускать в свет? Не следовало.

Таково моё мнение, – выражаю его откровенно. Может быть, некоторые из Аристархов нашей литературы и назовут меня отсталым старовером, не понимающим современных требований её <литературы > истории и критики. пусть так, заранее покоряюсь строгому приговору; по крайней мере, читатель, зевая над «Тетрадями», не вправе будет пенять на Лермонтова за свою скуку.

…У меня не было никакого предчувствия, но очень было тяжело на душе. Пока закладывали лошадей, Лермонтов давал мне различные поручения к В.А Жуковскому и А.А. Краевскому, говорил довольно долго, но я ничего не слыхал. Когда он сел в карету, я немного опомнился и сказал ему: “Извини, Мишель, я ничего не понял, что ты говорил; если что нужно будет, напиши, я всё исполню”. – “Какой ты ещё дитя, – отвечал он. – Ничего, всё перемелется – мука будет. Прощай, поцелуй ручки у бабушки и будь здоров”.

Это были в жизни его последние слова ко мне; в августе мы получили известие о его смерти».

(К о н е ц   ц и т и р о в а н и я .   См. «М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников», стр. 52-53.   Для   п р и д и р ч и в о г о  Читателя, из уважения к Нему же, хочу пояснить, что при этом цитировании я несколько нарушила логистику повествования Акима Павловича Шан-Гирея и скомпановала текст повествования в несколько другом порядке – исключительно для удобства восприятия материала Читателем. За своеволие – мысленно прошу прощения у автора воспоминаний, но, кроме некоторых пояснений в маленьких угловатых скобках (также их называют ломаными скобками или шевронами), мною нигде не нарушены ни текст, ни смысл авторского повествования).


…14-го апреля 1841-го года в восемь часов утра – М.Ю. Лермонтов из Санкт-Петербурга выехал в Москву…


Продолжение следует...

Вернуться:
Часть 46. «Счастливый путь, господин Лермонтов... Вторая безвозвратная»
http://stihi.ru/2026/04/11/1843