Больничный покой. глава 12

Жизнь вернулась в своё привычное русло. Не та жизнь, что была до больницы — та ушла, и я не жалею. А новая. Более тёплая. Более осознанная. Наполненная простыми наслаждениями, которые раньше я не замечала.

Пришлось стать экспонатом не только в больничном коридоре, но и для кардиохирургов. Мной заинтересовался хирург из местной больницы, такой же опытный и профессиональный как в областной клинике.  Я выбрала наиболее простой вариант без лишних стрессов и переездов. Подготовка к операции занимает несколько недель. Каждое утро — в больницу, на капельницы. Каждое утро — игла в вену. Я не боялась уколов с детства, и эти капельницы переносила почти с благодарностью. Особенно когда их ставили в кисти рук — так было меньше больно, и я могла даже писать или листать телефон свободной рукой.

Я договорилась с телом. Нежно. С любовью. По-новому.

«Мы теперь союзники, — говорила я ему мысленно. — Ты держишь меня. Я слушаю тебя. Мы вместе вытащим себя из этой ямы».

И тело, кажется, верило. Переставало напрягаться перед уколами. Расслаблялось на жёсткой больничной кушетке. Принимало лекарства без бунта.

А после капельниц начиналась другая жизнь.

Дни я проводила со своими любимыми детьми. Мы гуляли, смотрели фильмы, болтали обо всём на свете. Я смотрела на их лица и ловила себя на мысли: что это и есть самое главное — быть с ними. Сидеть рядом. Смеяться. Молчать.

Вечерами пила кофе с подругами. В маленьких кофейнях, где пахнет корицей и свободой. Мы говорили о мужчинах, о работе, о болезнях и о том, что жизнь — штука короткая, чтобы откладывать счастье на потом. Мы хохотали до слёз. Сплетничали. Поддерживали. И я чувствовала, как внутри меня срастаются трещины, которых я раньше и не замечала.

Я баловала себя. Как ребёнка, которого угощают за хорошее поведение.

Выкупала красивые вещи на маркетплейсах — платья ярких цветов, мягкие кардиганы, туфли на низком ходу, чтобы не уставали ноги. Заказывала экзотические блюда в атмосферных ресторанах. Ела тайский суп, смотрела на горящие свечи и думала: «Вот оно. Счастье. Не завтра. Не когда что то случится, не когда встречу принца. А сейчас. В этой тарелке. В этом тепле».

Однажды в регистратуре, когда выписывала направление на операцию, мы с пышной девушкой-регистратором разговорились.

— Ну что, — сказала она, улыбаясь, — надумали на тюнинг?

— А как же, — ответила я. — В нашем возрасте приходится наводить красоту не только у косметологов, но и у кардиохирургов.

Она засмеялась. Громко, заразительно. И я засмеялась вместе с ней.

С подругами за чашкой кофе, мы придумывали остроумные фразы.

— Сейчас модно выбирать не мужей, а врачей, — сказала одна.

— И хорошо, когда есть выбор, — добавила другая.

Мы хохотали. Официант оглядывался. Люди за соседними столиками улыбались. Мы были громкими, живыми, бесстыдно счастливыми посреди своей боли. И это было правильно.

Больница стала привычным местом.

Я приходила туда уже как в свое место, с утренним кофе в термокружке. Здоровалась с медсёстрами по именам. Знала, где розетки, где самые удобные кушетки, у кого из процедурных медсестёр лёгкая рука.

А ещё — я рассказывала.

Новеньким девушкам, которые сидели в очереди на капельницы с круглыми от страха глазами, я говорила:

— Операция — это не страшно. Это необходимость. Как починить кран на кухне или заменить тормозные колодки в машине. Сделаешь — и поедешь дальше. Только бережнее.

Они удивлялись. Сначала косились на меня как на сумасшедшую. А потом — подхватывали. Начинали улыбаться. Задавать вопросы. Спрашивать, как я сама настраиваюсь.

— Просто живу, — отвечала я. — Прямо сейчас. Здесь. В этой очереди. На этой жёсткой скамейке.

Мы обменивались телефонами. Номерами палат. Договаривались приходить на капельницы в одно время, чтобы было не скучно. Больничные коридоры перестали быть серыми — они наполнились голосами, смехом, историями.

Когда тётю Раю выписывали домой, мы обнялись. Крепко, по-родному, как будто знали друг друга всю жизнь.

— Здоровья тебе, — сказала я.

— И тебе здоровья, — ответила она. — И спасибо. За ночи. За то, что рядом была.

А в её глазах светился уже особый свет. Тот самый, который зажигается, когда человек понял: он не один. Даже в самой тёмной ночи.

Однажды в очереди на капельницу ко мне подсела девушка. Молодая. Лет двадцати пяти. Улыбчивая, с веснушками на носу и смешливыми морщинками в уголках глаз.

— Вы та, которая говорит, что операция — это не страшно? — спросила она.

— Она самая, — улыбнулась я.

И мы проболтали целый час. Как будто знали друг друга целый век. О книгах, о любви, о страхах, о том, как важно иногда просто — выдохнуть и разрешить себе быть слабой.

Медсестра мягким голосом, с улыбкой, прошептала нам:

— Болтушки, идите уже укладывайтесь на кушетки для процедур. У вас, между прочим, капельницы.

Мы переглянулись. Засмеялись. Пошли.

Я лежала на своей кушетке, смотрела, как прозрачная жидкость капает по трубочке в мою вену, и думала: «Вот он — узор жизни. Привычные и новые моменты сплетаются в одно. Нити разные, но ковёр получается цельным. Красивым. Настоящим».

А потом  — новое утро.