Ах, Шурочка, какие ваши годы

Фантазии на тему Пушкина. Ах, Шурочка, какие ваши годы, а лет было отмерено совсем чуть-чуть. Успел ли он? Конечно, нет! Но он сделал свой выбор в тот роковой день.
 Нянюшка звала его Сашулей, он Александром отзывался ей.
 И были планы — ох, какие! —  и гордо он шагал в лицей.
 Но кровь бурлила, гены предков,
 он задирался и дерзил.
Быть может, кто-то скажет: «Нервы?» — но не от нервов он «бузил».
 В его душе кипели страсти,
 там волшебство и чудеса,
 там жили карты разной масти и сказки добрые, и голоса .
Так Саша рос в плену иллюзий,
 ему казалось, что всегда его спасёт волшебник дивный и девы чистая душа.
 И на балу, средь шумных красок, увидел он ту Натали, и всё поплыло, закружилось, и Саша ей сказал: «Прости».
 Прости, что раньше был далёко,
что раньше я не повстречал,
 и он вздохнул, вздохнул глубоко и вскрикнул в небо: «Я пропал!»
И закружилась жизнь земная: деревня, дети, суета,
 и Натали уже родная, но Натали уже не та.
Она устала: дети, дети, и Саша вечно занятой.
 Как будто он на другой планете, тот Саша иль совсем другой?
 А он «летал» в тех чудных сказках,
 он сочинял, писал, писал о людях в чёрно-белых масках, о маскарадах он мечтал.
 Но жизнь поставила все точки,
 и в тот морозный зимний день
 злой ветер выл протяжно, тяжко, и Пушкин «нёс» пустую хрень.
 Итог плачевный — смерть поэта.
 Он отомстил? Но лишь себе.
Он «застрелил» свой лучик света,
 растаял в дымке, в серой мгле.
 А нянька плакала, рыдала, что не смогла, ох, уберечь; она того, увы, не знала, что он «сгорел» быстрее свеч.
А по-другому быть могло ли?
Наверно, нет — кровь горяча.
 Не мог он быть всегда спокойным и он «рубил», «рубил» с плеча.
 Страдали все? Увы, не знаем, нам не дано узнать всех чувств.
 Года идут, и мы читаем,
 что нам оставил Сашин труд.
Мы выросли на сказках этих,
растим детей, читаем им.
Ах, если б Пушкин был спокойным,
 тогда бы Пушкин был другим!