УтРа

Аарон Армагеддонский  armageddonsky.ru  phiduality.com  phiduality.ru

УтРа

ПойМая  ЧихуЗаю  на проСторе
ВКусив  и В радости и В горе
НаЖив  посТельного  врАга
Он таки  не понял  боганефига

И тем  живёт   не Ожидая Рога
Обозревая ряДом  длинны ноги
Что распросТёрлись  от и до небес
Счастливый в лоне хоХочащий бес


История одного отпуска, или Как бес нашёл свою Зайку и был счастлив
В аду, как известно, строго. График, премии за выгорание, план по количеству испорченных душ. Бесы работают в три смены, курят в перерывах серу и жалуются на начальство.

Но однажды одному бесёнку — мелкому, шустрому, с вечно разлохмаченными крыльями — дали отпуск. Целых пятьдесят шесть лет. За выслугу? За хорошие показатели? Да нет, просто переборщили с вечностью, и кадровик ошибся.

— Иди, — сказал старший бес, не отрываясь от свитка. — Поживи на земле. Только без фокусов. Не искушай, не мучай, не своди с ума. Просто… побудь.

— А что я там буду делать? — спросил бесёнок.

— Не знаю. Чихать, что ли.

Так начался его отпуск.

Часть первая. Чих, поймавший мир
Бесёнок приземлился в обычной квартире на двадцать первом этаже. Не помпезно — плюхнулся на диван, прямо между пультом и пустой чашкой. Сначала растерялся. В аду всё понятно: жара, смрад, задачи. А тут — тишина, за окном облака, пахнет кофе и стиральным порошком.

Он чихнул. Громко, неожиданно, с вывертом и семиэтажным матом. И с этого чиха началось всё.

Чих вылетел маленькой, трясущейся собачкой — чихуахуа, и одновременно пугливой зайчихой. Бесёнок поймал её на просторном подоконнике и засмеялся. Так, что чуть не упал. Смех был громкий, пустой от смысла, полный от ощущения.

«Вот это жизнь», — подумал он. И решил не возвращаться.

Часть вторая. Вкус, постель и Айка
Он влюбился. Не в богиню, не в музу — в обычную девушку, которая работала в цветочном магазине и каждое утро покупала кофе в той же палатке, что и он. Её звали Айка. Но для него она была Зайка — мягкая, тёплая, пугливая и ласковая одновременно.

У неё были длинные ноги, которые, казалось, начинались где-то у горизонта и уходили прямо в небо. Бесёнок смотрел на них и забывал, зачем его вообще создавали.

В первую ночь он долго гладил её спину — от лопаток до поясницы, — и она мурлыкала, как котёнок. Потом он нашёл родинку у неё на ребре и целовал её, пока Айка не начала смеяться и просить пощады.

— Ты мой бес, — шептала она, запуская пальцы в его вечно лохматые волосы. — Пушистый, глупый, горячий.

— А ты моя Зайка, — отвечал он, утыкаясь носом в её шею, где пахло ванилью и утром. — Мягкая, быстрая, нежная.

Они любили друг друга неспешно, со вкусом. Как пробуют дорогой десерт — маленькими кусочками, зажмурившись от удовольствия. Бесёнок изучил каждый сантиметр её тела: где кожа особенно гладкая, где волосы встают дыбом от его дыхания, где она замирает и выгибается, как натянутая струна.

Он вкусил радость. И горе. Потому что Айка иногда злилась, когда он забывал вынести мусор, а он злился, когда она включала телевизор слишком громко. У них завёлся постельный враг — комок простыней, сбитых за ночь, который они перетягивали, как дети, а потом мирились, спутав ноги в один узел, и засыпали, счастливые и потные.

И ни разу он не понял, о чём спорят учёные. Ни разу не вник в политику. Ни разу не уловил, зачем люди доказывают друг другу, что их Бог правильнее. Он жил и чувствовал. И однажды, лёжа рядом с Айкой, поглаживая её живот, слушая её ровное дыхание, он прошептал:

— Я так и не понял боганефига.

Айка проснулась, притянула его к себе, поцеловала в нос и сказала:

— А не надо понимать. Надо чувствовать. Вот так.

И она провела его рукой по своей груди, по рёбрам, по бедру. И он понял — не умом, а кончиками пальцев, губами, всем своим маленьким бесовским телом. Понял, что непонимание — это и есть высшая форма счастья.

Часть третья. Без рога, без списка, без смысла
Он не ждал рога изобилия. Не ждал знака, не ждал козла отпущения. Не ждал, что жизнь поднесёт подарок на блюдечке. Он просто обозревал рядышком — длинны ноги, распростёртые от кровати до холодильника, и думал: это и есть небо.

Работа у него была простая — развозил цветы. Вставал в пять утра, заваривал кофе в термос, ехал через весь город. В машине включал радио, где пели про любовь, и подпевал фальшиво. Коллеги говорили: «Ты странный». Он не обижался. Он был бес — ему и положено быть странным.

А вечером он возвращался домой, где Айка уже готовила ужин, напевая что-то из восьмидесятых. Он подкрадывался сзади, обнимал её за талию, целовал в плечо, и она, не оборачиваясь, говорила:

— Бесик мой, руки мой.

Он мыл, она резала салат. Потом они ели, потом валились на диван, потом он целовал её колени, потом она смеялась, потом они не смотрели кино, потому что кино было не нужно.

Иногда ему казалось, что он уже умер и попал в рай. Но это был просто обычный четверг, в котором было: запах пирожков из соседней пекарни, Айкины волосы на подушке, лужа после дождя, куда он наступил специально, и её ладонь на его щеке.

Часть четвёртая. Счастливый в лоне хохочащий бес
Однажды он вышел на балкон и увидел, как солнце встаёт над панельными домами, заливая спальный район розовым светом. Айка стояла рядом, кутаясь в его рубашку, её ноги были босы и розоваты от утреннего холода. Он прижался к её спине, обхватил руками, положил подбородок на плечо.

— Зайка, — сказал он. — Я ничего не достиг. Не построил храм, не написал симфонию, не открыл закон. Я просто жил. Чихал. Вкушал. Хохотал.

— И что? — спросила она.

— И в этом всё.

Он засмеялся — громко, до слёз, до икоты, до того, что соседка снизу постучала шваброй. Айка обернулась, взяла его лицо в ладони, посмотрела прямо в глаза.

— Ты прав, — сказала она. — В этом всё.

И она рассмеялась вместе с ним. А потом они ушли в постель — не потому что надо, а потому что хотелось. Потому что тело Айки было как персик: бархатное, с ласковыми впадинками, где его пальцы задерживались дольше, чем следовало бы. Он гладил её живот, спускался ниже, она выгибалась, они теряли счёт времени, а за окном темнело и снова светлело.

Это был не финал. Это был просто ещё один день. Их было много — пятьдесят шесть лет. И каждый — как чих: короткий, внезапный, освобождающий.

Часть пятая. Отчёт о непонимании
Когда срок отпуска истёк, бесёнок вернулся в ад. Сел перед старшим бесом, положил копыта на колени.

— Ну, — сказал старший бес. — Что понял?

— Я не понял боганефига, — честно ответил бесёнок. — Не понял, зачем люди воюют, спорят, копят деньги, боятся смерти. Не понял, что такое смысл, миссия, предназначение.

— А что ты понял?

— Я понял, что чих может быть вкусным. Что ноги могут доставать до неба. Что кофе утром и блины вечером — это и есть вечность. Что счастье — это когда не ждёшь рога. А ещё — что родинка у Айки на левом ребре ведёт прямо в рай. И что целовать её поясницу — это не грех, это молитва.

Старший бес отложил свиток. Посмотрел на бесёнка долгим, очень долгим взглядом.

— Ты провалил задание, — сказал он. — Ты никого не искусил, не соблазнил, не замучил. Ты… был счастлив. Бессмысленно, безответственно, незаслуженно.

— Да, — кивнул бесёнок.

— Это худший отчёт, который я читал, — сказал старший бес. — Иди. И больше никогда не возвращайся.

Бесёнок вышел. На пороге обернулся, чихнул, и чих вылетел маленькой, трясущейся, радостной чихуа-зайчихой. Она побежала по коридорам ада, смеясь, и впервые за миллионы лет в преисподней запахло ванилью и Айкиными духами.

А бесёнок вернулся на землю. К своей Зайке. К её длинным ногам, к её родинкам, к её смеху, который начинался от его щекотки. К утреннему кофе, который она приносила ему в постель, — горячий, сладкий, с корицей.

Он так и не стал человеком. Он остался бесом. Но бесом, который понял главное: не нужно понимать главное. Нужно жить. И хохотать. И чихать. И любить. И гладить Айкины бёдра до тех пор, пока они не начнут дрожать, а она не прошепчет: «Бесик, хватит, сейчас блины сгорят».

До слёз. До щемящей, тихой, бессмысленной радости.

Вот и вся история. Если вы её прочитали и у вас защипало в носу — это не простуда. Это чихнул он. Где-то там. И поймал вас на проСторе. А ваша Зайка — рядом. Просто обернитесь.


UtrA
Aaron Armageddonsky

CatchSneezeHareDog in openSpace
HavingTasted in joy and in grief
Acquiring bedVermin eneMy
He still didn't grasp godnothin

And so he lives not Awaiting Horn
Surveying near long legs
That outSprawled from to heavens
Happy in the bosom guffaWing imp


A Story of a Holiday, or How a Little Devil Found His Bunny and Was Happy
Hell, as everyone knows, is strict. Schedules, burnout bonuses, quotas of corrupted souls. Devils work in three shifts, smoke sulphur on their breaks and complain about management.

But one day, a little devil — small, quick, with eternally ruffled wings — was granted a holiday. A whole seventy years. For long service? For good results? No, just someone in HR made a mistake with eternity.

— Go, — said the senior devil, not looking up from his scroll. — Live on earth for a while. Just no tricks. Don't tempt, don't torment, don't drive anyone mad. Just… be.

— What will I do there? — asked the little devil.

— I don't know. Sneeze, perhaps.

And so his holiday began.

Part One. The Sneeze that Caught the World
The little devil landed in an ordinary apartment on the twenty-first floor. Not spectacularly — just flopped onto the sofa, right between the remote and an empty mug. At first he was lost. In hell everything is clear: heat, stench, tasks. But here — silence, clouds outside the window, smells of coffee and laundry detergent.

He sneezed. Loudly, unexpectedly, with a twist. And with that sneeze everything began.

The sneeze flew out as a tiny, trembling dog — a Chihuahua — and at the same time a timid hare. The little devil caught it on the wide windowsill and burst out laughing. So loud he almost fell. The laughter was loud, empty of meaning, full of feeling.

"So this is life," he thought. And decided not to go back.

Part Two. Taste, Bed, and Aika
He fell in love. Not with a goddess, not with a muse — with an ordinary girl who worked in a flower shop and bought coffee at the same stall every morning. Her name was Aika. But for him she was Bunny — soft, warm, shy and tender at once.

She had long legs that seemed to begin somewhere at the horizon and stretch straight into the sky. The little devil gazed at them and forgot why he had been created at all.

Their first night, he stroked her back for a long time — from her shoulder blades down to her waist — and she purred like a kitten. Then he found a freckle on her ribs and kissed it until Aika started laughing and begging for mercy.

— You're my devil, — she whispered, tangling her fingers in his eternally messy hair. — Fluffy, silly, hot.

— And you're my Bunny, — he answered, burying his nose in her neck, where it smelled of vanilla and morning. — Soft, fast, tender.



He tasted joy. And grief. Because Aika sometimes got angry when he forgot to take out the rubbish, and he got angry when she played the TV too loud. They acquired a bed vermin — a tangle of sheets kicked up during the night, which they tugged at like children, then made up, their legs tangled in one knot, and fell asleep happy and sweaty.

And never once did he understand what scientists argued about. He never got into politics. Never grasped why people need to prove that their God is more correct. He simply lived and felt. And one day, lying next to Aika, stroking her belly, listening to her even breathing, he whispered:

— I still didn't grasp godnothin'.

Aika woke up, pulled him close, kissed him on the nose and said:

— You don't have to grasp. You have to feel. Like this.

And she guided his hand over her breast, over her ribs, over her thigh. And he understood — not with his mind, but with his fingertips, his lips, his whole tiny devilish body. He understood that not-understanding is the highest form of happiness.

Part Three. No Horn, No List, No Meaning
He didn't wait for the horn of plenty. Didn't wait for a sign, a scapegoat. Didn't wait for life to present him with a gift on a silver platter. He just gazed nearby — long legs sprawled from the bed to the fridge — and thought: this is heaven.

His work was simple — delivering flowers. He got up at five, made coffee in a thermos, drove across the city. In the car he turned on the radio where they sang about love and sang along out of tune. Colleagues said: "You're strange." He didn't take offence. He was a devil — he was supposed to be strange.

And in the evening he came home, where Aika was already cooking dinner, humming something from the eighties. He would creep up behind her, wrap his arms around her waist, kiss her shoulder, and she, without turning around, would say:

— My little devil, wash your hands.

He washed, she chopped the salad. Then they ate, then collapsed on the sofa, then he kissed her knees, then she laughed, then they didn't watch any movie because they didn't need one.

Sometimes it seemed to him that he had already died and gone to heaven. But it was just an ordinary Thursday, with: the smell of pies from the bakery next door, Aika's hair on the pillow, a puddle after the rain that he had stepped in on purpose, and her palm on his cheek.

Part Four. Happy in the Bosom, a Guffawing Imp
One day he stepped out onto the balcony and saw the sun rising over the concrete blocks, flooding the sleeping district with pink light. Aika stood beside him, wrapped in his shirt, her feet bare and pinkish from the morning chill. He pressed himself against her back, wrapped his arms around her, rested his chin on her shoulder.

— Bunny, — he said. — I've achieved nothing. Built no temple, wrote no symphony, discovered no law. I just lived. Sneezed. Tasted. Laughed.

— So? — she asked.

— So that's everything.

He laughed — loud, to tears, to hiccups, until the neighbour below banged her mop on the ceiling. Aika turned around, took his face in her hands, looked straight into his eyes.

— You're right, — she said. — That's everything.

And she laughed with him. Then they went back to bed — not because they had to, but because they wanted to. Because Aika's body was like a peach: velvety, with tender hollows where his fingers lingered longer than they should have. He stroked her belly, went lower, she arched her back, they lost track of time, and outside the window it grew dark and light again.

This wasn't an ending. It was just another day. There were many of them — seventy years. And each one was like a sneeze: short, sudden, liberating.

Part Five. Report on Non-Understanding
When the holiday was over, the little devil returned to hell. Sat down before the senior devil, put his hooves on his knees.

— Well, — said the senior devil. — What did you understand?

— I didn't grasp godnothin', — the devil answered honestly. — I didn't understand why people fight, argue, save money, fear death. I didn't understand what meaning, mission, purpose is.

— And what did you understand?

— I understood that a sneeze can be tasty. That legs can reach the sky. That morning coffee and evening pancakes are eternity. That happiness is not waiting for a horn. And also — that a freckle on Aika's left rib leads straight to heaven. And that kissing her lower back is not a sin, it's a prayer.

The senior devil put down his scroll. Stared at the little devil for a long, very long moment.

— You failed the assignment, — he said. — You didn't tempt anyone, didn't seduce anyone, didn't torment anyone. You were… happy. Senselessly, irresponsibly, undeservedly.

— Yes, — nodded the little devil.

— That's the worst report I've ever read, — said the senior devil. — Go. And never come back.

The devil turned to leave. At the threshold he looked back, sneezed, and the sneeze flew out as a tiny, trembling, joyful Chihuahua-hare. It ran down the corridors of hell, laughing, and for the first time in millions of years, the underworld smelled of vanilla and Aika's perfume.

And the little devil returned to earth. To his Bunny. To her long legs, her freckles, her laughter that started from his tickling. To morning coffee that she brought him in bed — hot, sweet, with cinnamon.

He never became a human. He remained a devil. But a devil who understood the main thing: you don't need to understand the main thing. You need to live. And laugh. And sneeze. And love. And stroke Aika's thighs until they start to tremble, and she whispers: "Little devil, stop, the pancakes are burning."

To tears. To that aching, quiet, senseless joy.

That's the end of the story. If reading this made your nose prickle — it's not a cold. It's him sneezing. Somewhere out there. And catching you in the open space. And your Bunny is right beside you. Just turn around.