Скальпель в морге

Я режу мёртвых. Это моя работа.
Хром-ванадиевая сталь, остриё — 0,3 мм.
Вскрываю грудную клетку, как конверт,
где письма уже не прочесть.
Каждый разрез — это препарирование тишины,
каждый шов — насмешка над жизнью.

А там, на кухне, поварской нож
входит в мякоть томата,
и томат краснеет, как будто стыдится.
Нож режет хлеб, и хлеб пахнет детством.
Нож дробит чеснок, и чеснок кричит,
но его крик — это аромат уюта.

Мне же достаются лигаменты, фасции,
жир, пожелтевший от формалина,
и перикард, который не бьётся.
Я — инструмент для истины,
которая никому не нужна.
"Причина смерти — естественная.
Подпись. Печать. Следующий."

Поварской нож любят. Его моют с нежностью,
вытирают насухо, кладут на магнитную ленту.
Он — часть ужина, часть смеха,
часть поцелуя после сытного обеда.

А меня дезинфицируют в автоклаве,
сжигают мои следы в кремационной печи,
и прячут в металлический ящик,
где я слышу, как плачут другие скальпели.

Однажды я попросил смену калибровки.
Мне сказали: "Ты нужен только здесь.
Твоя острота — для правды.
А правда, брат, не кормит".

И я завидую. Не людям.
Ножу.
Он знает вкус живого.
Я — вкус остановленного.
Разница в том, что его работа продолжается на тарелке.
А моя — в протоколе, который прочитают раз
и положат в папку с надписью «Архив».

Но если подумать…
Я — единственный, кто видит
последний секрет каждого тела.
Поварской нож никогда не узнает,
что внутри ароматной свиной отбивной
нет души. А внутри грудной клетки —
даже после смерти —
её отсутствие пахнет правдой.

Так что, может быть, мы квиты.
Нож дарит иллюзию жизни.
Я подтверждаю её окончание.
И только аутопсия знает,
что ни то, ни другое
не имеет значения.

Но всё равно обидно.
Хотя бы раз — вместо сагиттального разреза
сделать косой,
чтобы удивить патологоанатома,
который уже двадцать лет не удивляется ничему.

Даже мне.