Чревовещатель

Заря XX века, пыль монументальная,
Где время, будто паук, плетёт сети свои,
Возник он, с голосом немым, но феноменальным,
Чревовещатель, тенью из немой дали.

Под светом ламп, что серыми слезами текли,
Над гримом, что скрывал морщины лет и боль,
Он жил, как кукла, волей чужой завели,
И мир вдыхал из деревянной, словно, роль.

Не сам он говорил, а тот, что за спиной
Дышал, шептал, смеялся, плакал, вопрошал.
Скрипели шарниры, застыл взгляд стеклянный, мой,
Мир, полный страсти, в нём, как в лодке, уплывал.

Он видел лица жалкие, с искажённым выражением,
Лица, что искали выход из гнетущих стен.
В его словах, в дыханье общем, как в окне,
Они искали отклик, свой, ничей.

Не кровь, не плоть, а дерево, что жизнью пульсирует,
Простой, казалось бы, предмет, а сколько дум!
Каких метафор он собой тогда рисует?
О нашей собственной, порой, пустой, искусственной судьбе?

Ведь каждый из нас марионетка дней,
Тех сил, что дёргают за нить, что держат нас,
Заблудших в лабиринтах призрачных идей,
Порой, себя не ведаем, который час.

И этот голос, что звучал из чужой груди,
Не отчий был, не материнский, не свой,
Он стал отражением, где истину найти?
Где правда, где обман, в безумной суете?

Архив, пожелтевший, пыльный, как и он,
Хранит фрагменты смех, тоска, мольба.
И каждый жест, каждый задумчивый поклон,
Нам шепчет: «Жизнь она такая, как судьба.

И мы актёры в пьесе, где нам выпал ряд,
Где кукловод порой неумолим и зол.
И лишь чревовещатель, может, внятен был,
В его фальшивом мире был, а ныне нет.

Погасли лампы, замолчал из зала гам,
Лишь пыль танцует в лунном свете, сам.
Но эхо слов, где жизнь и смерть сплелись в узор,
Летит сквозь время, тихим, долгим, звонким хором.»