звезда

внутри расшитой изумрудом кроны 
упрятаны разбитые плафоны, 
и лампы на ветвях висят, мигая светом, 
сродни тому, что греком был воспет:

свет неба, перепачканный Аидом, 
клубящийся в тумане ядовитом 
и возвращенный из-под черной Стикс, 
он каплет вниз: на мох и медный тис,

на влажный камень, тронутый золою, 
в саду, где ночь становится смолою, 
и статуи стоят, разинув рот, 
как будто смерть вошла наоборот,

по трещинам улегшись серебром, 
скрепляя прах с расколотым ребром. 
немел провал, затянутый свинцом, 
как будто камень проступал лицом.

он медленно сгущался в очертанья, 
где вместо глаз чернели расстоянья, 
от них до губ темнел неровный шов, 
как след от неслучившихся шагов.

и сад молчал. лишь ветер, точно зверь, 
скреб когтем ночь у запертых дверей, 
и месяц плыл над черною водою, 
как круглый щит, забытый перед боем.

разбит был пол. и в трещинах плиты 
синели жилы каменной мечты, 
и мох, напитан сумрачной отравой, 
полз по ступням безмолвным истуканам.

их лики, смытые глухим дождем, 
казались сном, распоротым ножом, 
где гордый дух, низринутый с высот, 
свою тоску без имени несет.

там кто-то шел. но шаг его глухой 
не нарушал свинцовый сон ночной. 
он шел один, утратив путь и цели, 
и лампы вслед ему лишь тускло тлели.

он был царем. но царства больше нет. 
лишь в листьях бился изумрудный свет, 
да черный пруд, бездонный и холодный, 
хранил его последний взгляд свободный.

он поднял взор, где вместо глаз была 
та глубина, что небу не мила, 
и прошептал, но так, что своды сада 
вдруг задрожали, чуя голос ада:

«я звал любовь, но встретил только суд. 
я звал покой, но мертвые встают. 
я целовал венец, пылая окрыленный, 
и пал под ним, как демон опаленный.

мне мир был тесен. небо - как тюрьма. 
земля - лишь прах. и женщина сама 
была звездой, что жгла меня над бездной, 
но я разбил ее рукой железной.

теперь гори, мой сад, в ночной смоле. 
молчи, могильный камень на земле. 
я сам себе и храм, и приговор, 
и царь теней, и собственный позор».

последний звук погас у черных уст
в груди его раздался жуткий хруст
пошла волна багровая по коже
и в миг он был от боли перекошен

он оседал, хватаясь за уступ
застыла кровь у посиневших губ
и память, подступив без сожаленья
вернула день последнего решенья

в тот день заря багрила край ворот
внизу гудел встревоженный народ
в походных седлах ржали злые кони
дружины ждали знака для погони.

она вошла. в ладонях тонкий плат
дрожал, храня домашний аромат
по платью шла серебряная нить
ей трудно было князя отпустить

«останься», - выдох вырвался едва.
«я видела, темнеет синева, над южной башней вспыхнули зарницы, всю ночь стучали ставни у светлицы.

к полудню выйдет войско за бугор
к закату кровь заплещет твой шатер
сегодня демон твой стоит у изголовья
оставь ему доспехи и сословья.

пускай послы решают все с утра
пускай бояре в бой идут, но без царя
мне страшен блеск начищенного шлема,
вдовы нести отсель слепое бремя.

ты смотришь мимо. значит, все сбылось
твой взор уже уходит через гроздь
седых знамен, наполненных ветрами
туда, где смерть венчается с царями»

он отвернулся. утренний багрец
лег на его надменный лоб. мертвец
почудился ей вдруг на месте
с его челом. недвижим, обесчестен.

вдруг молвил он, глядя к дверному своду
«моя любовь сегодня на свободе
с зарей уйду, с рассветом возвращуся,
тогда с твоих предчувствий рассмеюся.

я завоюю этот грозный мир
и сам войду победою на пир.
к твоим ногам сложу его державы,
и ты простишь мне горечь этой славы».

она глядела прямо на него
лицо ее белело от всего,
что в этот миг меж ними совершилось
и сердце в ней от гордости закрылось.

«ступай», - сказала. голос стал ровней.
«ты выбрал власть. теперь иди за ней»
возьми весь мир. он ляжет у стремян
в крови врагов, средь дыма дальних стран.

ты привезешь и золото, и стяги, 
и кровь похода на тяжелой шпаге; 
но там, где будешь ждать себе ответа, 
увидишь тень погаснувшего света.

она пойдет за каждым торжеством
за каждым сном, за каждым пьяным днем
за каждым звоном кубка и металла
пока душа твоя не станет раной.

виденье дрогнуло. исчезли двор
ее платок, заря и дальний хор
и снова мрак сомкнулся меж устами
а хруст в груди остался под перстами.