Жара

Захлёбываясь, как прибой – в жаре
не отличить залива от аллеи.
Полоска неба съёжилась, скорее,
напоминая небольшой плавник. В игре
лучей и тени, сбившись в монолит,
пейзаж плывёт, сетчаткой не усвоен.
Июнь, как будто бы больной, пристроен
на простыне и заново кроит
квадрат окна на пыльные куски.

Белок до рези отражает лето,
хотя верней сказать — фрагмент предмета,
верней — ничьи разбитые очки.
Пространство душит собственная лень:
плющ держится за стену, как за воздух.
И мысль, рождаясь в раскалённых гнёздах,
торопится назад, в густую тень.

Мы — выцветшая лодка на плаву
без вёсел, в полдень, вмазанная в воду.
Барометр бормочет про погоду,
а время переходит в синеву,
в бесплотный купорос, в прозрачность льдин.
Оно шуршит, как ящерица в щели,
не помня, что когда-то мы хотели
найти черты не названных личин.

Остался сад, где в каменном мешке
гудит пчела, исполнена значенья,
как буква, что внезапно упустила ударенье,
и мотылёк пылает вдалеке,
и сыплется с акации стручок.
Сквозь частокол ветвей, ракит, агоний,
средь буйства зелени симфоний,
струится свет. И это — всё. Молчок.