Ответы из недр литературного конкурса

;_-++

Есть такая глубокая и точная тема. Конечно, все перемены начинаются глубоко в социуме. И в связи с этим невозможно нормально оценить события в современной российской жизни, не оглянувшись назад, в середину 70-х. Именно из той эпохи развитого социализма происходят основные типы нашего времени — пацан, пионер и интеллигент. Все мы родом из этой гоголевской шинели.

Итак!

Психология «пацана в кедах» образца середины 70-х (время взросления которого пришлось на Перестройку и лихие 90-е) — это гибрид двора, дефицита и чёрного рынка. Разрыв с советской средой происходил не вдруг, а через формирование альтернативной системы ценностей прямо внутри нее.

Психотип пацана формировал Застой. В 1985-м ему 10 лет, в 1991-м — 16, в 1994-м — 19. Он весь такой в кедах (кроссовках). Кеды (кроссовки) — это маркер. В отличие от «франтов» в сапогах-«прощай молодость» и интеллигентских туфлях, кеды-кроссовки означают готовность к движению.

Спортивные брюки и «олимпийка» функциональны, но не статусны. Их носили пенсионеры, инвалиды, молодые женщины на прогулках с мусорным ведром в спальных районах южных городов СССР.

Это не то. Вот кроссовки — то!

Базовые установки пацана:

· Мир делится на «своих» (двор, школа, район) и «чужих» (милиция, учителя, пионеры, комсомольские активисты, чужаки с соседнего района). Справедливость не прописана в законах — она добывается кулаками или авторитетом.

· Криминал и экономическое поведение как норма: вещь (главным образом — импортная) либо отнимается («отжата»), либо зарабатывается в «толкучке», либо достается через блат. Отсюда психология: любые материальные блага — результат злобы, лихости и связей, а не честного труда.

· Окказиональная жестокость: драка «стенка на стенку», ритуалы «отшивания» слабых, «опускание», «бычарство» — способ построения иерархии. Но при этом своя жесткая мораль: «не ссы», «не стучи», «пацана не кидай». Остальных — можно.

В конце 80-х разрыв с советским плановым хозяйством произошел через преступность и кооперативный мелкий бизнес. Но для «пацана в кедах» бизнес — это не производство, а контроль над потоками.

Типичные действия пацана:

· Первый капитал — от грабежа ларьков и перепродажи джинсов. Здесь психология пацана идеальна: он умеет рисковать, идет в зону неопределенности, гасит на месте торгашей и конкурентов.

· Автомобильный и вещевой рынок: аренда точек (мафия «Трех тополей»), крышевание торгашей. Пацан, который раньше регулировал доступ на свою спортплощадку, теперь регулирует доступ к торговому месту. Методы те же: угроза, кулачный наезд, «разборка».

· Ларьки и «братки»: всё начинается с того, что пацан с «трубой» (или со «стволом» — прим. автора) стоит у ларька и имеет за это «долю». Он не знает спроса, эластичности, маржи. Он вообще никакой не работник торговли. Для него бизнес — это распределение ренты, а не создание ценности.

Разрыв с советской средой идет по линии отношения к труду как таковому: вместо советского передовика — спекуляция (уголовная статья при СССР), вместо отдела кадров и бухгалтерии — прямой силовой захват. Институты власти СССР (милиция, прокуратура) воспринимаются как еще один бандитский клан.

Практично.

Криминал для такого пацана — не «плохой выбор», а естественное продолжение дворовых законов там, где нет государства. А что такое «государство»? Вот здесь начинается царство другого советского психотипа — пионера. Но пионеры и комсомол — это фальшивый ритуал. Пацан видел, что активный комсомолец думает о карьере в горкоме партии, а учитель выбивает дефицит через родителя-начальника.

Всякое общество — это сказка, симулякр, а общество СССР — это был симулякр справедливости.

В глазах пацана симулякр «справедливого общества» не существовал в принципе. Разве могли быть справедливыми отношения во дворе, за гаражами? Или дома, где батя — пьющий работяга или бывший интеллигент, а мама потеряла женский облик к тридцати пяти годам и тихо пьет портвейн с подругами?

Тут главное — в милицию не попадать. А остальное — нормально. Мелкая уличная «работа» (обнёс пьяного, пограбил «чужого», стащил на заводе) — это нормально для папы. Он за это «сидел». У него есть «связи». Вхождение в ОПГ редко начиналось благодаря папе, но папа — одобряет. В тюрьму сына провожают всей семьей, кричат, даже танцуют.

Приходит весь двор — Лёха идет на зону! Как же, он герой.

После зоны почти любой настоящий пацан становился членом организации преступников — местных или в другом регионе. Потом происходило сращивание организации с бизнесом: силовой захват киосков, долей в доходе от вещевых рынков, затем в ход пошли банки, заводы, развлекательные центры, целые сумки приватизационных чеков.

Криминал правит бал.

Появляются кроссовки «Timberland», кожанка из бизона, «Мерседес» или внедорожник. Но психология остается: мир — это банка с пауками, где слабых съедают.

ОПГ трещат от внутренних разборок, убийства и насилие становятся нормой постсоветской жизни и даже смерти. Дворовые пацаны зверски уничтожают дворовых пацанов. Растут целые «новые русские» кладбища прямых черных монументов.

Впрочем — ладно!

Но где же был главный разрыв с культурой и советским обществом? Ну не в кроссовках же всё дело, правильно?

Разрыв с советской средой произошел в отсутствии горизонтальной социальной защиты. Вертикальная — была, горизонтальной не было. В СССР человек жил с верой в «государство-отца»: даст квартиру, пенсию, работу, вылечит. Пацан в кедах понял к 15 годам, что государство или вообще сдохло, или его нет на уровне двора и подъезда. В подъезде выживали другие правила: сила, авторитет, жестокость, круговая порука.

Вертикаль (институты власти, милиция, суды, партийные комитеты) стала для пацана не предержащей властью, а ресурсом (закрыть дело, получить разрешение, договориться за спиной у кого-то) или противником. И он, выросший в кедах, к противнику давно привык — махался с чужаками с соседнего района, например. Только теперь «чужими» стали сотрудники РУБОПа, налоговая, судьи, чиновники.

Итог психологии: под внешним цинизмом и жестокостью пацана скрывается глубокая травма доверия. Мир, где нет гарантий, учит всё брать силой.

Вспомним: первые советские кооперативы работали строго по закону и были предметом любования местных властей — «наш первый кооперативный магазин "Березка"»! А потом, к 1992 году примерно, бизнес уже не соблюдал даже свои собственные правила. Бизнес стал синонимом бандитизма, а бандитизм — попыткой установить жесткий, понятный, но страшный порядок вместо советского фальшивого с пионерами и комсомольцами.

Кеды остались в 90-м году: потом были апельсиновые туфли, небесного цвета пальто с красным костюмом, зеленая шляпа, а вместе с ними — тюрьма, смерть или почетный конвой из охраны и криминальный статус с постоянными оглядками через плечо.

А как там остальные граждане?

Отличие пацана в кедах от стандартного советского пионера (и) или интеллигента — это не разница в биологии или талантах, а разница в институте социализации и базовой травме. Хотя и такая разница тоже была. Ведь люди — неодинаковы.

Пионер (хороший, успешный советский мальчик) — это дитя вертикального подчинения. Его учили: есть правильные слова (долг, честь, Родина, мама), есть иерархия, в которую не стыдно вписаться, а награда придет сверху за лояльность. Всё понятно? Будь частью Родины, и Родина тебя не забудет.

А «родина» — это всегда симулякр. Здесь ритуал важнее реальности: галстуки, линейки, клятвы создают эмоциональную связь с абстракцией и устойчивую ответственность перед системой.

Чем отличается пацан в кедах? Для него стыдно не перед «родиной», а перед пацанами «зассыхать». Награда приходит не от начальника, а от признания ровесников на улице. А реальность — это ритуал. Везде ритуал. Пацан тоже состоял в пионерской организации, и он видит, что пионерский галстук ничего не значит. Пацан не верит в абстракции. Для него слова — это пустота, а вот «поделись жвачкой» — это конкретика.

Мы все прекрасно помним: к 15 годам любой пионер становился либо идейным (и потом ломался в Перестройку), либо двойным агентом (пионер — для галочки, пацан — во дворе). У чистого пацана не было этой шизофрении: он всегда жесток и последователен. На него взросление не действовало.

Теперь отдельная тема — советский интеллигент. Это школьник из семьи учителей, инженеров, врачей с книгами и пластинками самого морального советского пацана Владимира Высоцкого (или Галича, если в оппозиции). Это тип с рефлексией и значительным культурным капиталом, но часто бессильный в бытовом давлении и дворовом произволе. Интеллигент презирает мордобой и наезды, но боится их. Его оружие — слово, ирония, жалоба в инстанции, саботаж. У него есть легальные формы агрессии и ярко выраженный «культ смыслов». Это способ сохранить «чистые руки» и дистанцироваться от агрессивного советского быдла. Он — человек интеллектуальный.

Чем отличается пацан в кедах? А он — не интеллектуальный человек. У пацана развита телесная интуиция. Он — спортсмен.

И, наконец, самое главное: пионер или интеллигент хочет свободы «для» (чтобы творить, говорить), а пацан хочет свободы «от» (от ментов, от начальника, от соседнего района, от пионеров и интеллигентов). Ему не нужны стихи — ему нужна зона, где никто никому не указ.

У пацана нет рефлексии, он не анализирует свои мотивы. Пионер или интеллигент (как разновидность), наоборот, часто замирает, продумывая последствия. И все трое они (пионер, интеллигент, пацан) прошли через поздний СССР. Их поведение в Перестройку разошлось кардинально.

Итог: мы видим два разрыва в развитии СССР. У пацана нет морального тормоза перед использованием силы для достижения целей. Пионер сначала думает «как правильно», а потом делает. Он тоже способен на цинизм и жестокость, но из него вряд ли получится убийца. Однако в эпоху распада государства тот, кто не стесняется методов, получает все ресурсы. Пацан действует быстрее, потому что не задает лишних вопросов.

Теперь посмотрим другую схему: пацан против интеллигента.

У пацана развит спортивный дворовый интеллект (оценка угроз, быстрые союзы, чтение языка тела), но почти нет интеллекта аналитического (как правило, пацаны не получали образование или получали, но уже в возрасте) и нет рефлексии. Интеллигент может написать глубокий роман о бандитах, но он не может выжить с ними в одном подъезде. Пацан романа ни о ком не напишет, но он может выжить, как моль, даже на Луне. Его главная психологическая установка заключается в том, что власть не там, где бумажка, а там, где есть авторитет в твоем кругу. И эта установка сделала его «новым русским» или авторитетом, тогда как пионер стал менеджером средней руки, а интеллигент — вечным критиком, нытиком или просто современным эмигрантом.

Теперь о «тех» эмигрантах, не современных. Это очень глубокая драма, но, не объяснив ее, мы ничего не поймём и не усвоим.

«Пацан в кедах» — это не только продукт позднего СССР, но и рецидив раннесоветского разрыва — только в новой упаковке. И здесь действительно прослеживается цивилизационная линия: 1917 год отменил одни правила, а 1991 год — отменил отмену, но наш российский человек остался с теми же проблемами.

Коротко, почему это один и тот же антропологический сдвиг в пространстве:

1. Общий корень: слом горизонтальных связей.

Дореволюционное общество (каким оно было к началу XX века) держалось на сложной системе сословных, частных, корпоративных и соседских обязательств — «честь», «слово купца», «офицерский кодекс», общинный круг, цеховые традиции, крестьянский мир. Да, все они были несправедливыми и узко-сословными, но правила создавали ожидаемое поведение. 1917 год эту ткань разорвал сразу в нескольких местах: были отменены все дореволюционные законы, некоторым из которых было 400 лет в субботу; Красный террор и «классовый подход» делают закон инструментом, а инструмент — законом. Потом коллективизация и раскулачивание уничтожают крестьянскую общину как самоорганизованный институт, и начинается формирование современной городской среды.

В СССР начинается стремительная урбанизация.

Человек остается один перед властью, которая не обязана ему ничего. Единственный способ выжить — найти свою «горизонталь» вне легальных норм: блат, землячество, «свои люди», уголовный мир, наконец. А пацан — прямой наследник этой травмы. К 1975 году, когда он родился, советское общество уже воспринимает этот разрыв как норму и смотрит фильм «Адъютант его превосходительства».

А потом Штирлица и «Трех мушкетеров» — как уже окончательный разрыв с советской традицией.

Татьяна Лиознова и Хилькевич — молодцы в том плане, что они просто снимали костюмное кино, а попали прямо в самый нерв советского общества.

Дело в том, что эти фильмы — буржуазны.

Большевики до самых 60-х объявляли, что буржуазные нормы (частная собственность, договор, независимый суд, презумпция невиновности) — это лицемерная ширма для эксплуатации. Их заменили «классовой справедливостью» или «социалистической законностью».

Вот и пацан в 1980-х был из той же категории: «Кто владеет асфальтом — тот и царь».

Разница только в том, что большевики строили новое государство (пусть и чудовищное, но с идеологией, планом, ГУЛАГом), а пацану в 1989-м строить государство было неинтересно — он захватывал его остатки, как захватывали особняки и заводы в 1917-м году.

Ему не интересен всеобщий порядок, ему интересна своя доля.

Итог: разрыв с буржуазным обществом — не лечится.

Я не хочу рассуждать о буржуазной сути советской партийной номенклатуры или советского среднего класса — всё это было, и именно для них Таня Лиознова снимала кино о штандартенфюрере Штирлице.

Меня интересует, что показали 1917 и 1991 вместе взятые. Как феномен. А оказалось, что в российской цивилизационной матрице институт права слабее института силы: мол, не верь бумажке — верь тому, у кого ствол, а закон — то, что ты можешь продиктовать врагу.

Пацан в кедах — это человек, который никогда не верил в буржуазный договор, потому что его прадед в 1917-м видел, как этот договор разрывают пьяные матросы. И дед в 1937-м видел, как этот договор объявляют вражеской пропагандой. И отец в 1970-м — как этот договор заменяют блатом, дефицитом, импортными шмотками, как ездят на редких в то время иномарках или за рулем «Волги» и смотрят фильм «Три мушкетера».

Когда в 1991-м буржуазный договор пришел снова (вот из этой самой среды — с законом, рынком, судами, милицией, с торжественным открытием кооперативных магазинов), пацан встретил его единственным понятным ему вопросом: «Ваши правила? Нет, будут наши». И в этом — трагическая цикличность: революция 1917 года, создавшая человека, не способного жить по закону, сожрала своих детей ровно через 74 года — торжественно открытые магазины заморских сигарет и шмоток запылали, как спички. А дальше началось то, что грамотные люди до сих пор называют ельцинской криминальной революцией.

Это были революционные силы, заново объявившие эпоху НЭПа. НЭП и наши с вами девяностые отличны только немного разными цветами пиджаков. Остальное почти не изменилось: Бендер был в апельсиновом, а Мавроди предпочитал малиновый.

Но даже в желтых ходили.

Теперь вопрос: способна ли эта капиталистическая система к развитию?

Короткий ответ: нет, не способна. Пацаны могут продолжить создавать мутантную версию капитализма и государства — ту самую, которую Россия случайно получила в 1990–2000-х, но ничего другого у них не получится.

Пацан — антибуржуа по сути.

Хотите как хотите, но классический буржуа-капиталист XVII–XX веков, а затем и современный западный или внутрисоветский деятель экономики держались на трех китах:

1. Долгий горизонт вложений.
2. Контракт и доверие к безличным правилам: суд, арбитраж, банкротство как процедура.
3. Созидательная инновация, которая ломает старые рынки, создавая новые.

Пацан в кедах (и его взрослая ипостась — «браток» 1990-х, а затем «бизнесмен» 2000-х) работает иначе. Пацан — это получающий ренту хищник, а не созидатель. Он не создает добавленную стоимость, он перераспределяет созданное.

Самый простой пример — «Норникель»: сразу после приватизации Норильского комбината были уничтожены культура, наука и местные СМИ. А в город Норильск явился корпоративный оккупант — пацан со своими «понятиями».

Теперь вопрос: почему пацаны не создадут «высокую культуру и науку»? Культура и наука требуют трех вещей, которых у пацана нет и не может быть: возможности говорить и делать то, что не приносит выгоды, интеллигентской защиты от произвола и длительных инвестиций. А пацан ведь хочет «бабла сегодня вечером», а не через двадцать лет, а кормить интеллигента он вообще не обязан. Зачем ему образованная часть общества? Он — богат, ему не надо.

Однако немножко остановимся.

Флоренция времен Медичи — это не только грызня спекулянтов между собой. Медичи были жестокими капиталистами (герцогами они потом стали), но они прекрасно понимали ценность символического капитала. Они, например, вкладывали в искусство, чтобы легитимировать свою власть и конвертировать деньги в статус. При них неплохо развивалась наука и техника.

Но пацан этого не понимает. Для него статус — это джип, золотая цепь и золотые коронки. Университет или опера для него — фуфло, а высокая культура — типа для элитных проституток, психов и гламурных геев. Ему важнее мир интриг и вывод денег в офшоры, которых пацаны к концу 90-х насоздавали много. И самый главный — Кипр.

Меценатство 1990-х в виде поддержки церкви и покупки спорта было для пацанов не созданием культуры, а элементарным отмывом и уходом от налогообложения.

Что они реально построили в 1990–2000-х?

Пацаны не создали буржуазное государство. Они создали ренто-авторитарный гибрид с олигархическим капитализмом, где активы раздавались по крутизне и знакомству, а не по эффективности. Прибыль выводилась за рубеж, а не вкладывалась в станки и культуру. Закон есть, его в нашей стране невозможно отменить, но он работает для «своих»; для чужих — связи, телефонное право, следствие по заказу, «правильный» судья.

Произошел реальный упадок русской культуры («русский рок» и «русский шансон» как гимны эпохи), а наука держалась на старых советских кадрах, пока они почти все не умерли.

Что касается государства, то оно у нас не буржуазное и не правовое, а силовое коммерческое предприятие — власть принадлежит тому, у кого больше стволов и связей.

Выборы 90-х окончательно убедили пацанов в том, что власть отдавать не только нельзя, но и некому. Не академику же Сахарову, правда? И не Гавриилу Попову. И не генералу Лебедю с его многочисленными подобиями в существующих только на бумаге политических партиях и предвыборных объединениях. Нет, это клоуны. Пацаны хотели четкого арбитра.

Владимир Путин, пришедший в Кремль в 2000-м, — это бывший сотрудник органов, который упорядочил пацанов, но не заменил их логику. Он сказал: «Делитесь, но не беспредельничайте, платите налоги, не трогайте стратегические отрасли». Это было не веберовское государство с бюрократией и законом — получилась строгая пацанская вертикаль с одним главным авторитетом.

В ней мы и живем до сего дня. На мой взгляд, главная заслуга Путина заключается в том, что в России нет угрозы голода. В «славные» 90-е многие граждане стали жертвой этого экономического явления. Особенно — пенсионеры.

Но есть ли шанс эволюции нашей страны в буржуазное государство? Для этого необходим разрыв с пацанским кодом, а этого не предвидится. Сегодняшние 15-летние в кедах — хоть они не пацаны 1975 года рождения, а скорее симулякр, — однако они слушают рэп про «правильного пацана» и живут правилами своих кумиров, рэперов-пацанов, тоже не настоящих. Трудно сказать, что они придумают через пятнадцать лет, — мне кажется, что ничего хорошего.

Жесткий вывод: пацаны не способны создать буржуазное государство с высокой культурой и наукой, хотя бы потому что их горизонт планирования — неделя, а не десятилетие. Они могут быть эффективными на любом первоначальном этапе, как какие-нибудь конкистадоры, но строить храмы, заводы, университеты и патентные бюро будут другие люди. Вопрос в том, смогут ли эти «другие» прийти к власти без того, чтобы их съели пацаны. В России ответ, кажется, известен.

Резюме: советский пацан — великолепный боец и плохой строитель будущего. Буржуазное государство строят люди, которые сначала договариваются, а потом стреляют, — пионеры или интеллигенты. Но не пацаны.

И что нас ждет в будущем?

Наша страна прошла институциональный путь, закрепленный тремя большими разрывами: 1917 (отказ от права как договора), 1991 (отказ от плановой экономики), 2000-е (консолидация элит вокруг одного авторитета). У России есть будущее, но оно не либеральное.

Будущее, скорее всего, будет турбулентно-авторитарным: периоды жесткой вертикали сменяются «оттепелями», экономика колеблется между мобилизацией и попытками рынка, а внешняя политика остается конфликтной — потому что пацанская логика «если ты нас не боишься, значит, мы летим к тебе» стала распространяться на страны Запада. Они поверили, что так надо.

Сейчас Россия устроена вокруг верховного арбитра. Сейчас это Путин. Но проблема не в нем лично, а в том, что модель не сконструировала наследуемых институтов. К сожалению, ни разу в российской истории ХХ века не было легитимного транзита власти, кроме варианта наследования через выборы с админресурсом, — и каждый раз это сопровождалось кризисом.

А что делать, когда ресурсная рента упадет навсегда? В ЕС и США только и мечтают, что о потоке дешевых ресурсов, и рассуждают примерно так: свыше 90 долларов за баррель — дискриминация партнеров (Китай, Россия); свыше 120 долларов за баррель — кризис доверия; а свыше 150 долларов — агрессия.

Вы понимаете, что в этих случаях Россия не может делать вид, будто всё в порядке.

Теперь практический вопрос: каковы три сценария будущего?

Короткий ответ: счастливых перспектив у России нет. Есть только три варианта:

1. Текущий режим доживает до естественной смены поколений, экономика вечно болтается у нуля, наука и культура не существуют как таковые. Скучно, бедно, но без голода и гражданской войны.
2. Мечта Запада: управляемый развал: центр слабеет, регионы получают больше свободы выбора, местные «пацаны» становятся удельными князьями, но формальная рамка сохраняется. Возможно, если нефть будет вечно стоить 44 доллара.
3. Жесткая мобилизация — переход к военной экономике на постоянной основе, еще большее закручивание гаек, «осажденная крепость» как национальная идея. Выживаем, но не развиваемся.

Ни один из этих сценариев не ведет к «буржуазному государству с высокой культурой и наукой» в западном понимании.

Будущее России непонятно не потому, что оно не наступит, а потому что западные критерии перестали работать. Россия не станет «правильной» капиталистической державой — она идет по своей траектории, где сила, вертикаль, рента и циклический кризис с конфликтами — это норма.

Но самое тревожное: у России нет сценария мягкой трансформации в нормальное буржуазное государство. Потому что тот самый «пацан в кедах», выросший в авторитета, договариваться не умеет. Его историческая роль закончилась к середине нулевых, когда хаос 1990-х стал историей, и сегодня он — тормоз, потому что не умеет делегировать, доверять безоружным профессионалам и думать за горизонт выборов.

У него есть альтернатива — бывший пионер, но его положение в современном обществе куда более загадочное. Пацан оказался эффективным могильщиком старого мира (советской номенклатуры, плановой экономики, колхозной системы), но вместе с ним он похоронил советского пионера. Пионеру пришлось снять красный галстук.

И интеллигента он тоже похоронил. А куда деваться Галичу, если нет СССР? Да только в могилу, и как можно скорее.

Надо признаться, что господин Интеллигент (он же «креативный класс», он же «голос из подполья») оказался на проверку вечным нытиком. Его функция — фиксировать несовершенство, создавать альтернативную картину мира, однако он почти не способен к какой-либо деятельности и не способен взять власть в свои руки. Зато «креативный класс» создал язык критики режима, который состоит из нескольких выражений — «дурь», «рашка», «всё пропало». Это политический язык современной Эллочки-людоедки.

Самый важный вывод:

Россия сегодня — это кондоминиум пацана и бывшего пионера при вытесненном интеллигенте. Пацан дает силу и вертикаль. Бывший пионер дает иллюзию порядка и отчетность. Интеллигент либо ноет, либо уехал, и, пока эта конструкция сохраняется, у России нет механизма самообновления.

Пацаны не воспитают ученых — они воспитывают грабителей и потребителей. Бывшие пионеры могут воспитать новую смену ученых, но они зависят от пацанов. Грустная картина, не правда ли?

А интеллигенты не придут к власти — они могут придумать только новые едкие выражения.

Будущее России зависит от того, сможет ли кто-то разорвать этот круг: превратить пацана в законопослушного рантье, опущенного пионера — в эффективного менеджера, а нытика-интеллигента — в реальную политическую силу. В этом треугольнике, где каждая вершина — один из социальных типов, только интеллигент умеет критиковать и создавать новые смыслы. Остальные — не хотят, не могут или опущены (извиняюсь за это злое выражение). Надо помнить, какими путями пришел в XXI век порядочный советский мальчик в пионерском галстуке — многое ему пришлось утратить, еще больше — испытать на своем горьком социальном опыте.

":;+((?