Холодный туман выползает на ржавый пирс...

Холодный туман выползает на ржавый пирс, прибой рассыпает линялую соль во мхи. Старик поднимается вверх, на сырой карниз, чтоб смыть керосином свои вековые грехи.
Маяк ослеплён на один полукруглый глаз, оставив смотрителя жить на пустой земле.
Он помнит предельно тот самый последний час, где память, как тень, навсегда запеклась в стекле.
Он помнит, как тридцать безумных весен назад, за горизонтом скрылся красивый бриг.
Сын клялся вернуться, когда пробудится сад, но море укрыло собою прощальный крик.
Внизу, на причале, давно не считают дни.
Погасли дома, и таверны забиты доской.
Там все утверждают, что штормы сожрали огни, и пахнет у пирса лишь мёртвой, гнилой травой.
Но старый смотритель упрямо стрижёт фитиль, дрожащей рукою в лампаду вливая свет.
Внизу замерзает немой, леденящий штиль, и чайки дают пронзительный свой обет..
А под утро, когда не брезжит рассвет в окно, и маятник старых часов тяжело скрипит, он тихо опустится в кресло. Вокруг темно.
И больше ничто в этой комнате не горит.
Он выронил спички, пространство съедает крик.
А там, у подножья, сквозь пену и серый наст, к скале прижимается щепкой погибший бриг, который смотритель уже никому не отдаст...