Память об отце

Липы, берёзы, и канадские клёны,
Здесь же, Храм Иоанна Предтечи.
Монастырские вина креплёные,
Запах ладана — запах вечности.

Ты не много оставил после себя.
Здесь, на фресках больших, закопчёных,
Взгляд твой смотрит на нас, чуть коря, не любя,
Равнодушно, страдая в поклоне...

Ты и жил, как писал — мимо нас, сквозь людей,
Поглощённый процессом творения.
Не прижился нигде, ни в одной из семей,
Закопав в своём сердце сомнения:

Ты был горд и тщеславен, и до жути труслив,
Не гнушаясь ничем, защищаясь.
Ты прожил, как сумел, очень сложную жизнь,
Но она и у нас не простая.

Ты был твёрд в убеждениях, твёрд был и зол,
Всё стремился к мифической власти...
Ты бы каторгу или голгофу прошёл,
Ты бы вынес христовые страсти;

Как Высоцкий ты б спел, и как Симонов жил,
Ты бы мог. Но толпа не признала.
Ты страдал, и работал, и писал, и служил,
До конца, до немого финала.

Не умея любить, презирая любовь —
Беззаветную, безусловную —
Ты страдания брал за основу основ,
Раздавая их всем, поголовно.

И ты чувствовал искренне, чувствовал страстно,
Только так никому объяснить и не смог,
Чтобы это было не картинно, не пафосно,
Не пошло, наивно или между строк.

Так и было: повсюду твои черты,
В ликах мучеников и праведных,
Только их рисовал непосредственно ты,
Ну, чем не пустое тщеславие?

Ты бежал от любви, от добра, от людей —
Твоя трусость тебя калечила,
Ты жил в паутине своих идей,
И в липком страхе извечном.

Ты хотел казаться сильнее, чем есть,
Но не мог доказать: некому.
Твоим оружием были лишь кисть и месть,
И слепое движенье по вектору.

Храм Иоанна, чёрная копоть —
На жизни твоей страницах,
И нарисованные тобой
Мудрые, скорбные лица.

Ты хотел увековечить себя,
Но ты лишь рустовка — не камень,
И осталась лишь облупившаяся
Старой краской печальная память.    *