Анютыч-рассказ

Анютыч
Ноябрь 2007-го. Вроде день как день. Для всех. Только Аньку несет куда-то. И зачем – понять невозможно. Рейс «Нальчик – Грозный».
Рассказать, как выдохнуть.
…Чечня началась сразу в маршрутке. То ли общая сосредоточенность лиц, то ли одинаковый черный цвет кожаных курток, то ли характерная национальная музыка из автомобильной магнитолы, ограниченная пространством «газели». То ли нечто, ведомое лишь тем, кто возвращался в свой город.
Аня ехала в гости. Точнее, за компанию. В редакции ей дали два дня отгулов – якобы поухаживать за больной теткой в Ставрополе. А она… поддалась на собственное «слабо», легкомысленно пообещав как-то при всех, что, дескать, могла бы поехать в Чечню, если бы послали в командировку: профессиональный журналистский интерес, конечно, и все такое. Понятно, что никто из домашних ее не отпустил бы и, в первую очередь, мама, известный в свое время административный работник, а нынче активистка различных общественных фондов. В их доме бывало много разных людей и разговоров. Вот и сейчас с одним из старых знакомых, не раз бывавшим по своим футбольным делам в смутной республике, она едет в плотно набитой людьми и огромными тюками утробе тесного микроавтобуса.
Анина работа в местной городской газете считалась, пожалуй, престижной – встречи с интересными творческими людьми, освещение выставок, конкурсов, презентаций. Многие ей потихоньку завидовали – еще бы, на какую-нибудь заезжую звезду можно бесплатно попасть, да и не об овощеводах писать. За политическую информацию отвечали другие, более конъюнктурные. Аня совсем ничего не смыслила ни в политике, ни в экономике и сильно скучнела, если вдруг разговор начинал крутиться вокруг выборов, курсов валют и годовой инфляции. За гранью ее понимания оставалось то, что одни убивают других – за что? Ее природная пацифистская натура отказывалась принимать факты инициативного убийства. Поздний ребенок, она выросла в обстановке тактичного и умного обожания, ненавязчивой религиозности. Отца рано не стало, а мать умела вовремя дать ей нужные книги. Один Клизовский в ее четырнадцать лет чего стоил. Конечно, мир вокруг не так уж свят, это ясно. Но – убивать? Какие такие сверхцели? Двести километров к югу – и там люди, которые знают ответ?
Аня его не знала. А понять хотелось этот параллельный мир, психология которого не столько ускользала от нее, сколько не была доступна вовсе. Да, черно-дымное крыло смерти и здесь нет-нет закрывало солнце – взорванными электричками, ранеными, свезенными в городскую больницу, очередями на сдачу донорской крови. Дохнёт холодом и растает.
Давно-давно, в детстве, Анечка видела передачу про животных: горела саванна. В кадре на первом плане какие-то парнокопытные спокойно пьют воду из реки, а на горизонте, через пустое и еще не опасное пространство, вовсю бушует нешуточный пожар. Риск того, что огонь вот-вот достигнет реки, велик. Комментатор-философ объяснял, отчего животные не убегают, не пытаясь спастись, мощными звериными инстинктами жизни: огонь-то еще когда будет, а вода нужна сейчас. И в этом огромный неизбывный смысл, и суть природная – здесь и сейчас. А не там и не потом.
Все равно поездка эта грянула неожиданно. До самой последней минуты Аня не верила себе, что поедет. Страшно. Она видит себя как бы со стороны, замедленно – вот она в Нальчике, где еще терпят грехи цивилизации, гасит сигарету, надевает на голову темную косынку, завязывая сзади на затылке (даже после вечерней, накануне, тренировки ей это не удалось сразу), накидывает на плечо лямку от сумки, поднимается. И идет. Целлофановый пакет порывом ветра суицидно бросается под ноги.
Ее предупредили, что в Чечне с мужчинами на улице разговаривать нельзя, это будет пониматься однозначно, даже самая супервежливая фраза. Да и с женщинами тоже. Лучше не смотреть в глаза незнакомым. Одной никуда не отлучаться. Поменьше говорить, лучше вообще молчать. А вести себя естественно, как всегда, можно будет только с теми, кто пригласил. Уже когда встретят.
Да и первый раз она ехала в другой город не в джинсах. Это было очень некомфортно, колени мерзли. Сиденья маршрутки удобны только первые полчаса, но Аня боялась лишний раз повернуться. А вдруг это будет как-то истолковано иначе? А вдруг кто-то из сидящих – террорист? Аня одернула свою мысль: справа женщина с маленьким мальчиком, неужели они сами себя взорвут? Малыш сильно, глубинно, кашлял, прижимался к матери, и Аня искренне его жалела, он был явно очень болен, даже запущен, наверное. Вытащила из сумки яблоко. «Можно ребенку предложить?» – взглядом спросила Аня у своего спутника. Он отрицательно покачал головой – нет.
Второй час дороги, стало даже жарко. Плевать, приспущу пальто с плеч, решила Аня. Ой, кофточка нежно-розовая, чеченки, как ей говорили, предпочитают темное. Она аккуратненько, краешками глаз, оглянулась – ничего, все нормально, никто не отреагировал на ее телодвижения и цвет одежды. Уф. Все равно страх не отпускал. Проклятый понт. Зачем она здесь? Что ее ждет? Главное – это она чувствовала, – чтобы ничего не произошло, пока они в дороге. А потом она уже будет в безопасности, тем более что в обратный путь они отправятся с Махмудом.
«Анютыч, ты приезжай! – уговаривал по телефону Махмуд. – В городе спокойно, не переживай. Встречу, все покажу. Давно не виделись! Когда будешь в Малгобеке, позвони на сотовый».
И хотя Махмуд с ее мамой почти ровесники, он, бывший борец, выглядел всегда как-то свежо, моложаво, осанисто, в нем чувствовалось нечто особенное, что очень присуще кавказским мужчинам: надежность, умение защитить, ненаносное благородство. Аня не чувствовала их разницы в возрасте, тем более что у них всегда находились общие темы – в музыке особенно. А уж с его старшим сыном, студентом филфака, говорить и вовсе было сплошное удовольствие. И как забыть беседы про историю Кавказа: о ней говорили так просто, не обезличенно, как словно все события происходили с ними или с их близкими. Анюта, в целом лояльная, если не равнодушная, к истории, невольно стала более заинтересованно относиться к событиям, анализировать их, взаимоувязывать. Сама внимательность, она не переставала удивляться той трепетности в голосе и душе, с какой шли эти диалоги.
Аня набрала номер своего друга и, обращаясь к нему по имени, говорила чуть громче обычного, чтоб чеченское имя было слышно пассажирам: «Да, Махмуд! Мы уже в Малгобеке, ты встречаешь? На вокзале? Через два часа?» 
Дорога становилась уже. Более старой, неровной, кое-где была грунтовка, но совсем немного. Водитель останавливался на блокпостах, явно по-дружески приветствуя людей с оружием. Молодые, в бронежилетах. Но всё по-свойски, по-домашнему, что ли. Язык совсем непонятен. Все в маршрутке оставались спокойными, мужчины выходили на остановках, курили, просто и буднично давали паспорта на проверку. Между собой не разговаривали. Лица сосредоточены, движения лаконичны. Женщин пограничники не тревожили. Аня думала, что у нее попросят документы. Нет, не спрашивали. Девушку не покидало ощущение какого-то тайного знания, знакомого только тем, по чьей земле дорога.
Аня устала, ныла спина, ноги затекли, надо было дотерпеть. Но страх уже не был таким острым, как в начале пути. Синдром водопоя, усмехнулась она про себя. К тому же стали донимать мысли о более причинной остановке: уже более двух часов в дороге. Аня вспомнила (кто же это говорил?), что когда в 1944-м в одном товарняке везли чеченок и чеченцев на восток, то многие женщины погибали в пути от жажды и разрыва мочевого пузыря – они не могли попросить помощи, обратившись к мужчине, не принято. Никогда не подумала бы, что сама окажется в подобной (конечно, с поправкой на сегодняшний день) ситуации. Тоскливый взгляд в окна по обеим сторонам ничего не дал – когда еще следующий пост. Вот глупость. Что делать? Может, кто-то из пассажирок тоже? Да нет же, лица абсолютно нейтральны. Видимо, привыкли терпеть подолгу. Молодая мамаша с рук кормит мальчика чипсами. Кажется, малышам нельзя такие вредные продукты? Может, дать им влажные салфе…? Аня оборвала себя на полумысли. Собственно, мыслей уже не было.
…Все-таки, человек – существо очень интересное. Быстро приспосабливающееся. Прошло буквально несколько часов, и огромным, чуть ли не единственным на этот момент благом оказывается одиночное посещение дощатого домика. И неважно, что туда тебя провожает человек с автоматом (и с его индивидуального разрешения – спасибо тебе, пограничник из Иванова), а в трех метрах от деревянного настила огромная овчарка в будке заходится от лая: не тенор, а бас-октава. В домике даже вода в пластиковой бутылке. Слава тебе, человек. Все будет нормально. Жизнь идет, продолжается.
И от этих конкретных мелочей, бытовых деталей полевого уюта Аня как-то враз, вмиг успокоилась: внутренняя тревога, снедавшая ее вот уже несколько часов, слегка притупившаяся от монотонности дороги и постоянности накала, вдруг легко и незаметно отступила. Что, так просто? Девушка поймала себя на ощущении, что она уже не вжимается в сиденье, стараясь быть более незаметной. Боевиков, наверное, не будет. Как там Махмуд? Он говорил, что заново отстроил дом. Старый почти весь сгорел в войну. Господи, как же это уложить в голове?
Въезд в Грозный по Старопромысловскому шоссе – так называется улица, ведущая в город с севера, – длинный: говорят, восемнадцать километров. Аня во все глаза смотрела сквозь стекло, стараясь увидеть то, что было в 1995-м, и понять то, что понять невозможно. Много новых зданий, много подлеченных – на них мокро-серые заплатки, много таких, на которых раны от пуль остались со времен войны. От крупных промышленных построек остались только остовы с выгоревшим нутром. Не мигая, впитывая взглядом, Аня смотрела на те дома, у которых не было крыш, на потолочные перекрытия, вывороченные дурной силой бомб – бетонными костями наружу, между которыми виден воздух горизонта. В Дрездене немцы сохранили разрушенную бомбежками стену, туристы, задрав головы, осматривали эту военную реликвию, переговаривались на разных языках; показывали пальцами на отбитый пулями и снарядами кирпич, искали ракурс повыгоднее и щелкали фотоаппаратами, чтобы потом фотографии показать своим домочадцам. У Ани тоже сохранился такой снимок, но она не решилась снять себя на фоне этой беды. А тут… никакой реакции, все сидят, глядя ровно перед собой. Для них это обыденно? Это сила? Слабость? Способ выжить, не обезумев? Наверное, нет ничего, что нельзя пережить…
Где-то здесь должен быть Дом печати, она помнила его по предыдущим приездам в то, «мирное» время. Взгляд заметался. Где? Это он? Восстановлен. Современный, в синих стеклопакетах. Но не такой, как прежде. Этого проспекта ведь не было, раньше проезд закрывал военный гарнизон. Нет главпочты. И трамвайных путей нет. Отсутствуют столбы с проводами для троллейбусов. И повсюду заборы, за которыми сплошные пустыри. Раньше тут стояли дома.
Да, Махмуд предупреждал, и Аня знала, что, скорее всего, не узнает город – тот прежний. Она всего-то несколько раз приезжала сюда. Восхищалась широкими проспектами и площадями, огромным количеством высоких пахнущих весною акаций, многочисленными фонтанами, гостеприимными горожанами… Но города прежнего не было совсем.
Автовокзал в Черноречье. Махмуд, раскрывая руки для объятия, улыбается: «Анютыч, в жизни всегда есть место подвигу!» Ох уж да. Усталые, очень мудрые глаза, внимательны: «Ну, как дорога?» Да все замечательно!
Неожиданно всплыли картины из Аниного грозненского детства. В мелкой сероватой пыли, до одури раскалившейся от яркого июньского солнца, озабоченно, по-деловому копошатся толстые домашние куры. Они, то слегка задрав взъерошенные головы, остервенело отбрасывают лапами комья рыхлой огородной земли, то тут же, уткнувшись в землю, увлеченно выклевывают с нее одним им известную еду. Сквозь яблоневые ветки тень причудливо рвется, оставляя на платье и ногах девочки неровные рисунки из солнца и легких прохладных островков. Старенькая раскладушка тоже нагрета, и на ней лежать лучше так, чтоб не касаться алюминиевых трубок по бокам. Городская девочка, Анюта не избалована гармоничным естеством природы. Но каким-то непостижимым образом мгновенно, так, как будто родилась и всю жизнь провела в деревне, она вписалась в эти неспешные, наполненные зрелым жизненным смыслом, ритмы природного великолепия городской окраины. А поначалу она ошалело изумлялась всему, к чему ее взгляд был совсем не приучен: домашней живности, траве под босыми ногами, лежащим прямо на земле яблокам, сочному пахучему гороху в огороде, не таким, как в ее родном городе, звездам. Вот и сейчас у нее в руках яблоко с треснувшей от переполняющей внутренней силы кожицей, брызжущее горячей солнечной спелостью. Лопнувшая сбоку яблочная кожа по краям немного загибается и слегка желтеет на ослепительном белоснежье мякоти белого налива. И восьмилетняя Анечка блаженно не знает, насколько она счастлива именно сейчас и здесь, на выцветшей синей парусине старой садовой раскладушки в умиротворенном садике на краю Грозного.
Это невольное детское воспоминание, ярко вспыхнув, на несколько мгновений выдернуло Анну из реального течения времени. Так бывает – твое физическое тело здесь, а мысли и эмоции далеко в прошлом или далеко от места, где тело продолжает что-то делать или говорить. Девушка не успела додумать, что означает такое раздвоение и где в таком случае настоящее «я». «Ваха», – представил Махмуд своего друга. Как они не похожи внешне, только взгляды у обоих… Не то чтобы одинаковые, но похожие своей мужской сосредоточенностью и спокойной готовностью к любой неожиданности.
…Приезжала она сюда и позже. Махмуд показывал ей свой город, не скрывая гордости. Почти весь центр состоял из домов застройки тридцатых-пятидесятых годов. Кленовая аллея улицы Августовской – вообще-то это было ее старое название, в честь августовских боев во время Гражданской войны. Кинотеатр имени Челюскинцев сразу с четырьмя залами – в царское время тут была гимназия. Большая главная площадь, на которой, как и в других городах, на постаменте стоял бронзовый Ленин, а прямо за его спиной – тенистый сквер со стандартными лавочками. Старый и новый корпуса нефтяного института, ведущего в своем профиле. Округлое полусферическое здание цирка. Широченный проспект имени Орджоникидзе, упирающийся в железнодорожный вокзал. Парк под народным названием «трек» с прудами и аттракционами. Огромные нефтеперерабатывающие предприятия в Заводском районе, где преобладала частная застройка с широкими зелеными улицами (наверное, много деревьев потому, что надо как-то очищать воздух). Современные здания на проспекте Ленина…
Аня обходит несколько небольших луж, вольготно расположившихся в неровностях асфальта, ей кажется, что она даже чувствует их сыроватый запах. Девушка невольно боковым взглядом следит за группой молодых людей в черных куртках и шапочках, мимо которых лежит путь к их машине. Махмуд, дай руку, боюсь поскользнуться. Да, конечно. Махмуд галантен. А вот русский язык, похоже, заставил парней оглянуться на приехавших ставропольских гостей.  Махмуд перехватывает взгляд девушки и, улыбаясь, сжимает чуть крепче локоть гостьи:
 – Анютыч, все нормально. Ну что, давайте сначала проедем по центру, покажем вам город? Это по пути, и на стадион заедем по вашим футбольным вопросам. А потом – ко мне, жена Раиса уже ждет нас, приготовила жижиг-галнаш.
Жижиг-галнаш. Наверное, что-то очень острое, с перцем. Старенькие «жигули» кружили по улочкам. Вот стадион «Динамо», где 9 мая был взрыв. Забор, за которым раньше как раз и стоял нефтяной институт. Августовская восстановлена: фасады горделиво демонстрируют свежую штукатурку, тротуары узористо выложены плиткой, идеальной ровности дороги – краше прежнего! Только на аллее, тянущейся посередине, нет прежних аккуратно постриженных кустов и вместо кленов расположились молодые ёлки. И проспект Ленина великолепен! Живая улица Первомайская. Зато чуть в сторону – и взгляду почти не на чем зацепиться. Домов нет целыми кварталами… Памятник Кадырову. Центральная мечеть, самая крупная в Европе, построенная на том месте, где стояло здание гостиницы «Кавказ», Госбанка, республиканского Совмина и других – на шесть гектаров и пять тысяч прихожан. Или наоборот. Аня уже немного устала и воспринимала меняющиеся за стеклом автомобиля картины как телевизионные кадры, голос Махмуда и его интонации были то горькими, то восторженными. Конец дня.
– Вот здесь, возле этой стены меня едва не расстреляли, – буднично сказал Махмуд.
Боевики, федералы? А какая разница, подумала Аня. Свои, чужие? И кто из них есть кто? Девушка вспомнила, Махмуд там, у нее дома, очень далеко отсюда, рассказывал эту историю. И еще секунду назад она помнила все подробности, а вот сейчас, глядя на темно-красный кирпич стены невосстановленного больничного забора, она словно оглохла, потеряв способность думать, помнить, анализировать. Только стена. Все исчезло. Она и стена. Больше ничего.
– Анютыч, садимся в машину!
Аня очнулась. Вернулись звуки.
Ничто не напоминало ей в этом новом Грозном прежнего, детского. Не было ощущения вернувшегося и нашедшего. Да и глупо это, наверное, – дважды в реку не входят, пусть она и на старом месте. Что-то еще не увязывалось, не складывалось, оставалось на полуэмоции, не хватало завершенности, последнего мазка. Что? Аня шла к машине, по пути стараясь освободить сапоги от налипшей грязи, с усилием проводя подошвами по засохшей траве, редкими серыми пучками торчащей из земли.
Небо темнело довольно быстро. Вечер. Закат… Вот что здесь не так: в ее детстве грозненские закаты были цветными – багрово-фиолетовыми оттого, что именно на западе дымили заводы. И еще: воздух был по-своему сладковат, что ли, от дыма городских труб, свойственный только продуктам нефтепереработки. Нынешний воздух был просто по-осеннему свеж. Таким воздухом, наверное, дышали Михаил Лермонтов и Лев Толстой, проходившие военную службу в Сунженской укрепленной линии.
Нет ничего, из чего нельзя было бы извлечь пользу? Вопрос в цене?
Девушка перестала следить за маршрутом, уже не старалась вспомнить и узнать жившие в ее памяти улицы и акации, не было ни тех, ни других. Аня больше не контролировала ситуацию. Не то чтобы это было результатом внутреннего умиротворения или смирения. Просто она попрощалась с частью своего прошлого, отпустила его. Нельзя изменить то, что уже произошло. Нельзя его вернуть. Нельзя искать повторений прошлого счастья. Нельзя скорбеть по тому, что не произошло. Правда в том, что происходит здесь и сейчас. Чтобы то, что произойдет потом, было правдой, а не великим обманом.
Здесь и сейчас. Вот он, гостеприимный дом старинного друга семьи, отстроенный заново. Здесь и сейчас – собравшиеся по случаю приезда гостей самые близкие, их радушие, стол в гостиной, заполненный лучшими угощениями (есть даже шампанское, которое у чеченцев, в общем-то, не принято), заботливо и неназойливо прикрытые пледом Анины колени, живой интерес к тому, чем и как ей живется-думается. Здесь и сейчас. Аня просто слушала.
Про то, как жили до войны. Про то, кто остался в Грозном сейчас. Про то, что в следующем году в Чеченской республике будет объявлен Год семьи, что в среднем в Чечне ежедневно рождается около двухсот детей. Про 31 декабря 1994-го и отлетающие на сто пятьдесят метров башни танков. Про то, что в первую войну простые люди поддерживали ополченцев, а во вторую – федеральные силы.  Про то, как выживали в подвалах, как соседи помогали друг другу, не разбирая, кто чеченец, кто русский. Про то, как в 1995-м в центре города шли бои, а на окраинах люди по своей воле и за свои деньги заваривали газопроводы. Про то, как много погибло с обеих сторон. Про то, как недавно Рамзан, узнав, что на одной из отремонтированных дорог строители, выполнив некачественно свою работу, оставили ямы, надел сапоги, приказал водителю остановиться посередине глубокой лужи и пригласил ответственных чиновников (прямо из их кабинетов) к своей машине, чтобы провести производственное совещание по каким-то текущим вопросам, но ни словом не обмолвился о проблемах дорожного строительства. Про то, как жить дальше, уезжать или оставаться. Про то, что прежний Грозный был особенным, по-настоящему многонациональным, дружным, с высокой культурой отношений, осколки которой рассыпались по всему миру. Может, это такой жестокий способ небес разбросать здоровые всходы культуры будущего по разным землям?
Разговор длился долго. В нем не было злобы, но была глубокая горечь от того, что в экономических войнах ни за что страдают обычные люди – российские мальчишки-призывники, простые чеченские семьи. «Баре дерутся, а у крепостных чубы трещат».
Школьный учитель истории Асланбек учится в юридической аспирантуре. Откуда у этого не очень молодого, лет пятидесяти, человека столько сил и оптимизма? Ваха (по-чеченски – «живи») сетовал, что до сих пор у себя в Ханкале не смог толком отремонтировать крышу дома, в который попали обломки взорванного вертолета. Читали стихи Арби Мамакаева, Евтушенко. Говорили на чистейшем русском языке, что особенно поразило Анну, уже успевшую убедиться в том, что тонкое, ювелирное владение языком не только суть определенного уровня образования и ясности ума, но и патриотическая основа истинной культуры. Может, Аня просто везучая на хороших людей?
…Обратный путь, как всегда, был короче. Махмуд сопровождал гостей до Нальчика – все-таки еще небезопасно, тем более в ночное время. Путь лежал не через Малгобек, а как-то иначе. Но это было уже не важно.
Вопросов не стало меньше, чем ответов. Самые простые вопросы – где твой дом, кто ты, куда ведет твоя дорога – они и самые сложные. И конец света не обязательно начало тьмы – может, просто это переход в другой диапазон зрения. Если есть белое, значит, непременно будет и черное? Может, нет ни того, ни другого. И дело лишь в масштабе взгляда. Цвета сливаются к горизонту, и он как мера оценки настоящего из будущего. Настоящего, каждую секунду превращающегося в прошлое. Настоящего, каждую секунду творящего будущее. Пере-крестки. Пере-путье. Пере-мена. Перекрестки Времени и Выбора.
И пусть пока вопросов больше, чем ответов. Но что-то уже стало иным в этой дороге из «войны» в «мир». Анна стала другой – той, которая за прошедшие сутки сумела прочувствовать чужие жизни тех, кто знал смерть, как свою. Как свою жизнь. Как свою смерть.
Тайное редко не становится явным. В газете каким-то образом узнали о ее поездке в Грозный. «Только маме не говорите». «Напиши», – сказал редактор.
Анна не смогла. Ей еще много надо было понять. Думать. Разобраться. В себе. В увиденном и услышанном.
Но Анютыч точно знала, что обязательно должна встретиться с Раисой и спросить у нее, как же готовится этот необыкновенный жижиг-галнаш.