Добрый ёжик баллада

Под старым древом, в дремучей тиши,
Где алые ягоды зрели в глуши,
Где ветер баюкал лесную траву,
Где тени скользили по мху и стволу,
Жил ёжик один у корней и коры —
В ладонях земли, до недоброй поры.

Был дом его мал, но уютен и тих,
Из запахов хвои, грибов луговых,
Из капель рассвета, из шелеста дня,
Из тёплого мха, из лесного огня.
Он добрым был сердцем, без злобы и зла,
И жизнь его кротко, как речка, текла.

Но вдруг налетели чужие, смеясь,
С тупою жестокостью, с хладом из глаз.
Им чужды был лес, и уют, и покой,
Им в радость был плач, им был мил чужой вой.
Они не щадили, не знали стыда,
И пнули ежа, как пинают всегда,
Те души, где пусто, где холод и мгла,
Где сердце не знало любви, ни тепла.

Один был удар. За ним и второй.
И боль налетела жестокой волной.
Он падал, катился, вставал и молчал,
Но только он духом своё сердце держал.
И каждый их смех, как ржавеющий нож,
Впивался в него, оставляя лишь дрожь.
Не знал он, за что на него эта тьма,
За добрость? За кротость? Что душа расцвела?
Не ведала злобы, не делала зла,
А просто у древа мирно жила.

И вот — самый страшный, последний пинок:
Швырнул его в воздух озлобленный рок,
Он к дереву, он к дому! — спиною летел,
В кору вдруг ударом колючками сел.
Колючки вошли, как железо в щиток,
И в ствол его вбил безжалостный рок.

Повис он на древе, словно вопрос,
На который ответа никто не принёс.
А древо был дом, пристань и жильё,
Где прятал от злых он сердце своё,
Теперь стало местом немой западни,
Где рядом спасенье!? — Не достать земли!

Он лапами дёрнул — не смог отцепить,
Он телом пытался кору отломить,
Но иглы держали, и боль, как петля,
Сжимала всё крепче средь света и дня.
И там же под древом цвели васильки,
Мерцали в тени светлячков огоньки,
И белые, рыжие шляпки грибов
Стояли, как стражи забытых домов.

Всё было на месте: и запах, и свет,
И летний, в цветах утопающий след,
Но ёжик над этим печально висел,
Без сил, без надежды, без воли, без дел.

Он был утомлён, он устал, он поник,
И боль его стала безмолвной на миг.
Не плакал, не звал, не молил никого —
Лишь тихо смотрел на своё же жильё.

И в этом молчании горчее всего:
Была не кора, не удар, не ярмо,
А то, что был дом под ним рядом внизу,
Но он не мог снова войти в ту красу.

Лес жил, как и прежде. И птицы вдали
Над кронами плавно и вольно плыли.
И солнце садилось в медовую тень,
И вечер укутывал ласково день.

Лишь ёжик висел у родного ствола,
Где раньше душа его тихо цвела.
И мир был прекрасен, и страшен вдвойне,
Когда ты распят у себя на стене.

Но даже прибитый к жестокой коре,
На этой холодной, бессильной поре,
Он не озлобился, он не стал, как они,
Чья радость — чужие разбитые дни.

В нём доброта не сгорела дотла,
Хоть боль его жгла, как сырая смола.
И в этом — вся сила, вся правда его:
Он добрым остался сильнее всего.

Мораль:
Он добрый был ёжик. Он добрый остался.
Хоть мир его бил — он ему не сломался.
И тот, кто добро сумел сохранить:
Себя среди боли, умеет светить.

Где в мире нет света, там блудит лишь тьма,
От того наша жизнь без любви только зла,
Когда в сердце добро, если жизнь даже в край,
Запомни одно: где душа, там и рай!