Слеза, упавшая с высоты

В звездном Там все наше Здесь
— К.Д. Бальмонт

Ветер не имел ни начала, ни конца; он был самим движением, лишенным формы, но наделенным волей. Он срывался с базальтовых уступов, путался в колючем кустарнике и, налетев на плакучие ивы, сгибал их гибкие прутья к самой воде, заставляя чертить на свинцовой ряби ломаные, дрожащие знаки. Венедикт стоял на илистом берегу, чувствуя, как холодная влага охватывает щиколотки. Воздух здесь был везде и нигде: он прятался в зарослях тростника, затихал на мгновение, чтобы затем с новой силой ударить в лицо. Он мчался к земле и к звездам, роил простор, связывая в невидимый узел то, что человеческий ум привык разделять.
Небо над головой не было безжизненным сводом. Оно напоминало огромное, скошенное поле, где в ярких, незримых снах дремали Косцы. Сноп сверкания — звезда. Трав небесных крепкий стог. Венедикт чувствовал, как эта космическая страда резонирует с его собственной, внутренней жатвой. Каждое воспоминание было стеблем, срезанным острым серпом времени, и теперь оно лежало в стогу его памяти, источая аромат увядания и вечности. Престолы душ, прошедших пути невыносимого горения и слепых надежд, смотрели оттуда золотистыми, немигающими веками. Они знали, что все, что казалось тленным и мимолетным, на самом деле живет вовек, меняя лишь плотность своего бытия.
Венедикт смотрел на воду. В ее темной, тяжелой толще угадывалось небо, но не такое, каким его видели с суши. Там, в глубине, горели иные огни. Память не была линейной; она вспыхивала изнутри, как искра, упавшая на сухой мох. Вспомнился тот душный вечер, запах нагретого дерева и горьковатого дыма. Аглая стояла в центре комнаты, и воздух вокруг нее казался почти вязким. Когда она начала двигаться, это не было кружением ради забвения или праздной ловитвой. В ее ломаных, порывистых жестах билась древняя, яростная молитва. Это была битва, где единственной возможной победой было полное, безоговорочное поражение.
Она смеялась, откидывая голову, но в этом смехе, в резком выдохе, слышался надсадный крик раненой птицы, бьющейся о невидимые прутья. Она убегала и падала, отдавалась ритму, становясь то змеей, скользящей по раскаленным камням, то стеблем, сломленным шквалом. Вся томление. Вся хотение. Венедикт помнил, как замирал, наблюдая за ней, пораженный этой слепой магией. Страсть, зародившая этот мир, была в ее полуприкрытых глазах — волшебство, лишенное зрения, но наделенное пугающей точностью, не боящееся шагнуть в пропасть. Страсть зачалась не в нежности, а в этом яростном, многозвонном перезвоне лир, в костре, который не грел, но испепелял. Она была той самой ждущей бездной, и он, зная это, все равно шел к ней. Лишь одна рука могла удержать его, лишь один судья был ему нужен — ее правый, не знающий снисхождения суд. Славьте слепую страсть, шептал он тогда про себя, понимая, что забота умерла, оставив лишь чистое, звенящее желание, бьющееся о воздух. Чет и нечет. Счет обрывался, и оставалось лишь это движение, в котором она была и змеей, и его собственной неотвратимой судьбой.
Сейчас, стоя перед ледяной бездной, Венедикт чувствовал это раздвоение, о котором говорили древние. Дух и тело — Близнецы, связанные одной кровью, но обреченные смотреть в разные стороны. Тело, тяжелое, уязвимое, требовало тепла, покоя, оно знало цену боли и холода. Дух же, легкий и бесплотный, рвался вверх, к мерцающим скоплениям света. Погружение было похоже на умирание, но не то, которого боятся, а то, которое обещает возвращение к истокам. Он сделал глубокий, обжигающий вдох, задержал воздух в груди, расширяя ребра, и скользнул под воду. Мрак сомкнулся над головой мгновенно, отрезая мир звуков. Ветер остался там, наверху. Здесь, в толще, царил давящий покой, прерываемый лишь ударами собственной крови в висках. Он плыл вниз, к темным хоромам, туда, где жадная глубина когда-то укрыла упавшие с высоты слезы вышнего огня.
Вода обступала его со всех сторон, плотная и чуждая, вытесняя из его нутра последний земной воздух. Он становился частью этого подводного леса, где водоросли качались, словно стебли изумруда, вспыхнувшие в ямах горной тесноты. Здесь, вдали от суеты берега, ум уравновешивался с небом, и великие труды казались не подвигом силы, а актом предельного сосредоточения. Круг свершений очерчивался не на карте, а в самой ткани его существа. Он не искал богатства или славы. Его влекло застывшее время, те самые капли, что остыли в темноте, но сохранили в своем малом, круглом теле взрыв, дрожь и немой зов к мечте.
В полусне, на грани удушья, ему виделся тот, кто расцветил алмазы и бросил стебли в горные расселины. Звездный гений, обжегший руки о живое пламя, исходившее из горнил, и уронивший его в морскую пучину. Бездна, встав с кликом громовым, раскрыла сонмы раковин, чтобы спрятать эту немую полногласность от чужих, жадных глаз. Пальцы Венедикта нащупали шероховатый край створки, полузанесенной илом. Холод пробирал до костей, напоминая о лунном холоде, запертом в бледных опалах, и о той крови, что вечно сочится в темно-красных сердцевинах сердолика. Камни и жемчуга не были просто минералами; они были скрижалями, удержавшими чувства, которые вольно рдели и грезили в своих тесных колыбелях. Синь молнии, застывшая в сапфире, и вспышки васильков в агатовых зрачках. Он вспоминал предание о том, как из горячих водоемов закипающих светил, в гуле громов и блеске кадил, чувства были порабощены и вмещены в вольные, но замкнутые тела. И чтобы искристого пира был в мирах протяжный гул, синяя влага была зачерпнута с кровли мира.
Но самыми тяжелыми были слезы. Уроненные в бездну Моря, они вызвали рокот и жадное сверкание. Бездна отпрянула к темным хоромам, закрывая неземные жемчуга синим громом. И теперь эта немая полногласность лежала перед ним, скрытая под слоем ила и времени, ожидая того, кто осмелится броситься в пропасть с берегов. Он сжал створку, чувствуя, как огневой водоворот памяти затягивает его. Смелый срыв.
Легкие горели, требуя возвращения к воздуху. Тело сигнализировало об опасности, сводя мышцы судорогой, но разум оставался кристально ясным. В этом предельном напряжении, на грани между дыханием и его отсутствием, он чувствовал присутствие той единственной руки, что всегда была готова принять горячего в беге коня. Стрелец, бьющий в мету на лету, не промахивался. Только эта сила могла вести его путями, где пролегала горячая молния. Венедикт оттолкнулся от дна, направив лицо к искаженному, дрожащему свету поверхности. Он летел сквозь простор темноты вверх, и гром, казалось, готовился встретить его, раскатываясь в грудной клетке.
Он прорвал водяную пленку, жадно, с хрипом глотая воздух, и тут же ветер ударил в лицо, обнимая, словно старый, верный друг. В ладони, плотно сжатой в кулак, лежала тяжелая, идеальная сфера. Слеза, упавшая с высоты, теперь принадлежала ему. Когда он вынырнул, мир не изменился, но изменился он сам. Ветер доносился с гор, там он, и здесь, и нигде. Он смял убор ивы, плясал в древесной листве, рябь закрутил по реке и пошел полем, неся с собой тайну, которую невозможно догнать.
Венедикт разжал кулак. На бледной, посиневшей от холода ладони лежала жемчужина. Она не светилась собственным светом, но в ней пульсировала та самая опасность, что тешит жаждущих красоты. Это была печать души, являющая взору грамоту небес, говорящая о том, что кто был мертв, тот воскрес. Он стоял в воде, и многовершинный лес вселенной обнимал его, и Всезвездность душ медленно взносила его в простор, где не было ни вопросов, ни ответов, а лишь бесконечное сияющее присутствие. Ветер гасил огни и снова дохнул в тростнике, и Венедикт, дрожа от холода и странного, тихого жара, медленно побрел к дому, зная, что в звездном Там навсегда укоренилось его земное Здесь.