Завещание

Что сказать мне о жизни?
Что оказалась длинной…
И. А. Бродский

Жизнь, мне кажется, не мнится длинной.
Протяжённее песни, записанной на бумаге,
Она не чище, спящей в трубе Неглинной,
Что понимаешь, стоя ответчиком в ареопаге.

Я последыш страны, что на карте не сыщешь.
Ни о чём не забыл, ни о чём не жалею.
Да таких, как я, на земле тыщи.
Впрочем, в прошлом себе не ищу панацею:

У меня хроническая ностальгия
По тем, кто никогда не гнул шею.
Боюсь, по мне плачет лоботомия,
Но думать – это всё, что я умею.
***
Верю: улыбка давинчивой Моны Лизы
Стоит бесплодного обожания миллионов.
Но, если отбросить моду и её капризы?
Для меня всегда  незыблемее закона:

Благословен застенчивый стон старой девы
В объятьях опереточного брачного афериста
Ибо, быть может, взойдут посевы
И жизнь её не окажется листом чистым.

Не стоит себя надеждами тешить.
Со временем зазноба обращается в компаньона.
А бывает и так: не успеешь опешить,
Как другая устроилась у тебя дома.
 
В юности – всё хорошо. Но с возрастом,
Когда будущность скалится, как щерятся звери,
И с лихвой запасся балластом – опытом,
Читая предания, легко поверить,

Что Цын Ши Хуанди во время оно
Являет неслыханную человечность:
Скорбя об измене своего миньона,
Рвет клещами ему то уд, то конечность.

Смертным боем бьёт своего героя
Рыдающий от ревности самодержец,
На всю Поднебесную по – волчьи воя…
Вот, пожалуй, весь сказ о разбитом сердце.

Сидел бы любострастник в гареме евнухом,
А не с продажными девками куролесил,
Не будил бы человека в царе отвергнутом –
Не висел бы на дереве с остатками чресел.
***
А еще скажу, что когда вас двое,
Надежней застенка человеческая неделимость.
И бытию для вас не надо конвоя.
Соглядатай может проявить терпимость.

Ему до любовников почти нет дела
Пока им кажется: впереди вечность.
Но, чуть зазевался, и твоему уделу
Не поможет двуличие или беспечность.

В одиночку к цели идти легче.
Ни тревога, ни грусть теперь не знакома.
Только в конце будет крыть тебе нечем.
И, по счастью, никто не ждёт дома.
***
Гармонию жизни алгеброй не поверишь:
Дважды два там бывает всегда  четыре,
А сменой мест слагаемых итог не изменишь.
Не то, что в нашем богоспасённом мире.

Предрассудок – это титульная культура:
Плохо пить в духоту тёплый лагер.
А места поменяешь – узнаешь, что диктатура,
Хватаясь за пистолет, припасла тебе лагерь.

Потомки Оруэлла вещают, пыжась:
Свобода -  есть осознанная необратимость,
Как необходимость есть, чтобы просто выжить.
И никто не отвечает, что это дикость.

Будто принуждение, эта лесная нежить,
За посулы обогащения, за аленький цветочек
Не вызывает отвращения, а только нежность
У послушных и любящих папиных дочек.

Как волка ни корми, он  разбойничать хочет.
И, пока его шкуру охотники не поделили,
Он соперников топчет, как чубатый кочет,
Если они покорно склоняют выи.
***
Милостыня жалости жутко бесит,
Если людям нужна неотложная помощь.
Выручишь – с униженным мир тесен,
И дающему об этом стоит помнить.

Людям не прощают свою благодарность,
Как зависимость от чужой доброй воли.
Это как иго, что называют старость.
Никому бы не желал рабской доли.
***
Сможешь заполдень к тиграм захаживать  в клетку?
Уцелел: дрессировщику – магарыч на полдник.
Можно лихо напялить кепку в клетку –
 На манеже реприза о Попове напомнит.

Повседневности – мысль, как барабан – для зайца.
Заложникам быта какое дело,
До желания быть, а не только казаться,
Когда одряхлеет бренное тело.

Я, быть может, эпигон Бернштейна:
Занятно за мыслью бродяжить по дорогам
Блудному сыну, не веря совершенно,
Искать и схватить за бороду бога.

Осмысление, как движенье – важнее смысла,
Закупоренного во времени. (Так за столетья
В античной амфоре вино не прокисло.)
Мыслю: быть – многоточие, не междометье.
***
Я всегда был занят проклятым вопросом:
Как смириться с человечьим уделом?
Если жизнь пользуется таким спросом,
Для чего она расстаётся с телом?

Я не понял Замысел и Закон Божий.
Жизнь вдохнув в бездыханное тело Христово,
Седовласый старец говорит: не гоже
Мой завет нарушать. Ибо от века – Слово

 Мной речённое: Истина неистребима.
Не вам осуждать и одаривать смертью.
Я отдал  на заклание сходбищу Сына,
Обнадёжил народы благой вестью…

А в людских головах затаилось зверство
И, как манны небесной, алканье Эдема.
Это, в сущности, эллинов рабское бегство
От проклятья труда в неподвижное время.

Где идеи душе, как в младенчестве – сладость,
Обещают свободу от судьбы кадавра,
Вынуждают коня ржать завидя лошадность.
Вот Вольтер хохотал бы, когда б не подагра.

Здесь не сеют, не пашут усталые души.
Тут ни Бога, ни истины больше не ищут.
Подремав, поскучав, соберутся послушать
Царя Иудейска и обрящут в нём пищу.

В кущах тенью слоняться – зелёная скука.
Без стремлений, без памяти, без любовной дрожи
Будет рядом с тобою такая сука
Господа славить, что господи боже!
***
Понимаю, что спорить - пустое дело.
Осторожность и мудрость уже не помогут:
В дом пичуга влетела – как примета велела –
Колотилась в стекло… Собирайся в дорогу!

К устью жизни подходит моя одиссея.
Напоследок хочу, чтобы утром ранним,
Я думал о близких, об одном сожалея,
Что в очереди буду не последним, а крайним.