Дом

Шестеро у неё было: Михаил, Николай, Сергей, Василий, Иван и Санёк младший. Статные все, рукастые, матери в радость. Все ушли на фронт добровольцами и все пали в бою.
Емельяновна вглядывается в потускневшие фотографии, - стена ими завешена от угла до угла.
- Мне уж не раз говорили: сними, старая, не красиво! А по-моему, красиво. Даже очень красиво. Картин-то у меня нет, да и на кой они мне. А с фотографиями, – будто все тут, со мной. Сажусь чай пить, посмотрю на стену, и они вроде рядышком – сидят, улыбаются. Вон и Митрич, как живой. Сколько же лет прошло...
Емельяновна отвернулась, шумно высморкалась, промокнула платком глаза.
- Немцы, когда в деревню пришли, я моего Митрича в лесу спрятать хотела. Да разве пойдёт? На чердак полез, там у него и ружьё, и патроны были схоронены. Не успел. Прямо перед окном, на берёзе, его повесили.  А меня перед этим окном к стулу привязали, сиди-мол, насматривайся. Я ту берёзу потом с корнем вырубила. Да что толку? Подойду к окну, – простор за ним, широта, а мне берёза видна, и Митрич на ней...
Емельяновна сухая, не сгорбленная, с плосковатым веснушчатым лицом, тонкими губами, прямым носом. Глаза – бурые, небольшие. Брови выгорели. Волосы расчёсаны на прямой пробор и на затылке собраны в узел. Ходит широко и словно утрамбовывает землю при каждом шаге. В девках она батрачила. Стирала, мыла полы, шила. Замуж за дьяка вышла, пьяницу. Бил он её нещадно. Бабы говорили: «Терпи. Радуйся, что взял тебя, нищую». Рожала почти каждый год и всё терпела, терпела... А потом вдруг будто что-то оборвалось, – ушла в никуда с шестью пацанятами. Мыкалась долго, но удалось устроиться поваром в детский дом. Там и Митрича встретила. Он детдомовских столярному делу учил...
Емельяновна взглянула на женщину, что сидела рядом с элегантным мужчиной за столом, перебирая бумаги.
- А вы что же чай-то не пьёте?
Женщина оторвалась от бумаг, переглянулась с мужчиной. Он заговорил доверительно, с подчёркнутым уважением:
- Чай, конечно, у Вас знатный. Но мы отвлеклись от вопроса о Вашем доме. Так будем оформлять сделку?
Емельяновна отвернулась. Да, дом у неё старый. Но крепкий, рубленый. Митрич его ещё чем-то промазал, говорил: «От муравьёв и всех других мелких ползучих помогает». Значит, лет сто ещё простоит. Хотя, конечно, мне-то самой не так долго осталось. А может и поживу ещё вместе с домом. А если продам, идти-то куда? Опять же лес рядом, речка. И от города недалеко. Недаром эта парочка на него глаз положила. Да и деньги хорошие предлагают. А на кой мне эти деньги? На тот свет с собою ничего не возьмёшь, там не понадобится.
- Ну так как, хозяйка, может дарственную оформим, чтобы без канители, без волокиты лишней? Представите нас дальними родственниками, наследниками, – мужчина ухмыльнулся, – соглашайтесь. Если договоримся, мы ещё пару сотен добавим, и аванс можем оставить прямо сейчас. Под расписку, конечно, с паспортными данными. Где у Вас паспорт?
Емельяновна словно окаменела, – шепнул будто кто-то ей на ухо: «Дом за собой оставь, в чужие руки не отдавай!». Митрич, это ты?
- Ба-бу-ля! Очнись! Тут мы!
Емельяновна тяжело посмотрела на незваных гостей:
- Не продам дом, раздумала.
- Да как же, бабуля, ведь договорились. Вот, смотри, это живые деньги, – мужчина вытащил толстый бумажник и потряс им перед лицом Емельяновны, – не глупи, бабуль, кто тебе ещё за эту развалюху такую цену предложит? Раздумала она. А мы что, зря что ли в такую даль тащились?
Губы у Емельяновны вытянулись в тонкую линию, глаза из бурых стали серо-голубыми, холодными:
- Не продам я дом. Всё сказала. Ступайте.
Все замолчали. Затянувшуюся паузу прервал мужчина:
- Ладно, уходим, – оба поднялись из-за стола, – ну ты, бабуль, и несговорчивая. Жалеть потом будешь.
Емельяновна проводила их до двери, и дверь за ними заперла накрепко.
На просёлке мужчина сказал:
- Странная бабка. То продаёт, то не продаёт...
- Да уж, – ответила женщина, – просто сумасшедшая старуха. Может и хорошо, что не купили? Какие-то неприятные ощущения у меня были, пока мы в этом доме сидели. Страх вроде или ещё что. Это старуха на меня страх наводила, как колдунья. Глаза-то у неё, обратил внимание, злющие презлющие. А руки какие? Пальцы красные, в струпьях. Мне даже показалось. что они у меня на горле смыкаются.
- Перестань, не выдумывай чушь. И не расстраивайся. Не купили этот дом, – купим другой. Что ни делается, всё к лучшему.
На остановке ждал автобуса один поддатый мужик и две толстые бабы. Автобус подошёл почти сразу. Мужик оттолкнул баб, влез на заднее сиденье и захрапел. Бабы прошли вперёд, поближе к водителю. Мужчина с женщиной устроились посерёдке полупустого автобусного салона и, не сговариваясь, облегчённо вздохнули.
А Емельяновна затопила печь и накрыла на стол. На двоих. Себе чашку поставила и Митричу.