Занозою торчит

В конце концов

Гитара вам, нет, не отара,
она свободой дорожит.
Звучит свободная гитара,
струною звучною звенит.

А переборы на гитаре
как будто бы ручей журчит
и эхом отдаётся в Храме,
триолями она ворчит.

Шумит она порой пургою,
пронзительно струна звенит
раздольной песнею степною
и ввысь прозрачностью манит.

Гитары – принадлежность бардов
да и романсовых певцов
неописуемо эстрадных,
застольные в конце концов.


Но сейчас

Неизвестность удручает,
ожидание нудит.
Кто-то что-то поручает
и выносится вердикт.

Утверждения недолго,
но приходится вам ждать.
Зубы положив на полку,
начинает там светать.

Получается не сумма,
разность песен под стрехой,
и выносится слов уйма
за осеннею строкой.

Всё серьёзное по смыслу,
но без мыслей торжества,
опрокинутые выси,
против даже естества.

Уживаются, однако,
разность, сумма, дробь.
Интересные не знаки
и не сказанное в лоб

в лабиринте всех значений,
нужный выбирая путь
из весёлых увлечений,
но сейчас, не как-нибудь.


Занозою торчит

“За далью даль” читаю снова
и возникает вновь вопрос.
Нет о репрессиях ни слова –
на них вновь возникает спрос.

Вы потому что не сумели
гулагу противостоять.
Разоблаченья надоели
и преступления опять

цветут в стране махровым цветом,
по странам снова расползлись,
умалчивали вы об этом,
в гулаге прославляя жизнь.

Занозою торчит, торосом.
Намёки только лишь одни.
Неужто не было вопросов
в “весёлые” донельзя дни?!

Обслуживали вы систему –
“за далью” следовала “даль”.
Поэт, вы были, что ли, немы? –
выходит так, мне очень жаль.

Не старший он, а страшный
твой несуразный старший брат,
хоть это день давно вчерашний,
всех под себя подмять он рад.

С дымящей трубкой узурпатор –
он за кремлёвскою стеной
в стране устроил сепаратор –
на свой народ пошёл войной.

И развязали Мировую
на пару с Гитлером вдвоём,
по счёту-то уже вторую.
Сжигали жизни все огнём.

За это вы его хвалили,
непогрешимым вы вождём
считали. Вы в гулаге жили,
кровавым вымыты дождём.

И в страхе, что вас расстреляют,
“без права переписки” – срок
назвали – дурака валяли.
И всё пошло стране не впрок.

Двадцатый век кроваво-сложен,
обязан помнить, понимать.
И всё-таки, конечно, должен
талант поэта я признать.