Мой друг Сергей Довлатов

Мой друг Сергей Довлатов

Вчера мне удалось пожать руку Сергею Довлатову.

Конечно, не буквально. Сергей Довлатов давно уже живёт там, куда нельзя позвонить по телефону, написать имейл или пригласить в зум. И всё-таки вчера я вдруг почувствовал его не просто великим писателем, не просто именем на книжной полке, а почти своим приятелем. Даже больше — другом, которому можно по-дружески пожать руку.

Пожал я ему руку через Мишу Брайловского.

Иногда жизнь устроена так странно, что расстояние между тобой и человеком, которого ты считал почти литературным памятником, вдруг сокращается до одного рукопожатия.

Дело было так.

В интернет-зум-клубе выступал Виктор Штерн. Он рассказывал о своей покойной жене — очень тепло, очень по-человечески. Виктора я знаю уже кучу лет. Он один из бостонских ангелов.

Бывают просто хорошие люди. Их много. Бывают умные люди. Их тоже немало. А бывают ангелы. Это совсем другое сословие.

Витя стольким людям помог, что, наверное, сам уже и не помнит все имена. Насколько я помню, он работал деканом или заведовал кафедрой в Metropolitan College Бостонского университета. Он был моим первым американским боссом. А это, между прочим, особая должность в судьбе эмигранта. Первый босс в новой стране — это почти как первый учитель, только вместо букваря у тебя грин-карта, резюме, плохой английский и вечный страх, что сейчас всё кончится.

Другой ангел — Лев Левитин. Возможно, самый главный ангел. И ещё была Танечка Златева. Может быть, были и другие, но ангелами я помню именно их. Про них я не могу сказать ни одного плохого слова. Даже если очень постараться — не получится.

Они помогали людям. Не рассуждали о помощи, не произносили красивых речей, не строили из себя благодетелей. Просто помогали. А это, как выясняется, редкое искусство.

Ведь только на первый взгляд академия — это райский сад. Тихие кабинеты, книги, умные разговоры, профессора с чашечками кофе. На самом деле академия — это яма, где дерутся лопатами. Кто-то кого-то подсиживает, кто-то кого-то не пускает, кто-то кому-то завидует, кто-то боится, что чужой успех уменьшит его собственный. И среди всего этого вдруг встречаются люди, которые не дерутся лопатами, а протягивают руку.

Вот таких я и называю ангелами.

Но всё-таки главная тема этой истории — Довлатов.

Этой истории вообще не было бы, если бы не было Довлатова. Бостонские ангелы вошли сюда попутно. Хотя слово «попутно» даже обидно: они были огромной частью моей американской жизни. Возможно, я никогда не напишу о них отдельного рассказа, и тогда пусть хотя бы здесь останется моя благодарность им. Но поводом, искрой, ударом молнии был Довлатов.

Так вот, идёт этот зум-вечер. Витя рассказывает о жене, о прежней жизни, о людях, о компании. И вдруг встаёт один человек — Миша Брайловский — и начинает вспоминать, как он встречался с Сергеем Довлатовым.

Миша встречался с Довлатовым в Нью-Йорке. Но рассказ этот возник в бостонском кругу, среди людей, связанных с бостонской иммиграцией, с той средой, где я оказался, где меня приняли, где были свои ангелы, свои спасатели, свои начальники, друзья, спорщики и советчики.

Эмиграция устроена странно. Бостон и Нью-Йорк вроде бы разные миры, но на самом деле между ними всего несколько часов дороги и множество человеческих ниточек. Люди переезжают, встречаются, спорят, исчезают, потом снова появляются в чужих рассказах. И вдруг через бостонский зум-вечер, через воспоминания о Вите Штерне и его жене, через Мишу Брайловского ко мне протянулась ниточка к Сергею Довлатову.

Оказывается, все они были в одной компании: Витя, его жена, Миша, Довлатов. Тот самый Довлатов, которого я всегда воспринимал как писателя из другого измерения. Как будто он не совсем человек, а особая форма русской прозы: ироничная, точная, печальная и смешная одновременно.

Миша по специальности музыкант. Кажется, чуть ли не профессор музыки. Но, переехав в Нью-Йорк, он переделался в бухгалтера и был этим очень доволен.

— Бухгалтерия лучше музыки, — говорил он, — потому что кормит лучше.

И всех уговаривал идти в бухгалтеры. Всех. Даже Довлатова.

Можно себе представить эту картину: сидит Сергей Довлатов, писатель, человек с голосом, с судьбой, с этим своим довлатовским взглядом на жизнь, а Миша ему говорит:

— Серёжа, иди в бухгалтеры. Тебе же семью кормить надо.

Довлатов, конечно, не мог этого оставить без ответа.

— А что же ты, Миша, музыку свою предал?

Миша отвечал:

— Ничего я не предал. Музыка для души. А тебе я как друг говорю: иди в бухгалтеры. Тебе же семью кормить надо.

В общем, собачились.

И тут меня словно молнией пронзило.

Я понял: Сергей Довлатов — мой родственник.

Не по крови, конечно. Не по документам. Не по семейному древу. А по какой-то другой, более важной линии — по линии тех, кого Миша Брайловский пытался вразумить насчёт музыки и правильной профессии.

Потому что я ведь точно так же собачился с Мишей по поводу музыки.

Моя музыка ему, видите ли, не нравится.

— Иди, — говорит, — занимайся своей математикой, а к нам, музыкантам, не лезь.

Хорошо ещё, что меня в бухгалтеры не отправил. Хотя, может быть, просто пожалел. Или решил, что для бухгалтерии я уже окончательно испорчен.

И вдруг я почувствовал: вот он, мост. Вот она, ниточка. Миша ругался с Довлатовым — и Миша ругался со мной. Довлатова он отправлял в бухгалтеры, меня — обратно в математику. Довлатов защищал своё право быть писателем. Я защищаю своё право заниматься музыкой.

И между нами оказался один человек. Один Миша Брайловский. Одно рукопожатие.

Я сказал:

— Спасибо, Миша. Ты сейчас соединил меня с Довлатовым через себя.

Я очень уважаю Довлатова. Из современных русских писателей он, пожалуй, для меня самый лучший. Но я даже не ожидал, что он окажется так близко. Не в библиотеке, не на книжной полке, не в цитате, не в эмигрантской легенде, а буквально рядом — через человека, который спорил с ним так же, как спорил со мной.

Но Миша не согласился.

— Нет, — сказал он, — с тобой я ругался о музыке, а с ним о трудоустройстве.

Я возразил:

— Так ты и меня пытался трудоустроить. И о музыке мы тоже говорили.

В этом месте, по-моему, правда была уже на моей стороне.

Вот так устроена наша жизнь.

Смотришь на неё — вроде бы всё разбросано. Где я, а где Сергей Довлатов? Где мои американские заботы, моя музыка, моя математика, мои зум-вечера — и где он, большой русский писатель, человек из другой эпохи, из другого круга, из другого литературного воздуха?

А оказывается — совсем недалеко.

Через одно рукопожатие.

Через Мишу Брайловского, который когда-то советовал Довлатову стать бухгалтером, а мне — не лезть к музыкантам.

И в этом есть что-то очень довлатовское. Не торжественное, не бронзовое, не музейное, а смешное и человеческое. Великий писатель не на пьедестале, а в эмигрантской компании, где ему объясняют, что литература литературой, а семью кормить надо.

Может быть, именно поэтому Довлатов и близок. Он не отделён от жизни. Он весь из неё: из разговоров, споров, обид, дружбы, эмигрантских кухонь, нелепых советов, добрых людей и невозможности жить правильно.

Вчера я пожал руку Сергею Довлатову.

Через Мишу Брайловского.

И в эту минуту он перестал быть для меня только большим писателем. Он вдруг стал почти моим другом — человеком, с которым мы оба, каждый в своё время, собачились с одним и тем же Мишей о праве заниматься своим делом.

А ещё я подумал о бостонских ангелах.

О Вите Штерне. О Льве Левитине. О Танечке Златевой. О тех людях, которые помогали другим не потому, что это было выгодно, а потому, что иначе они не могли. В эмиграции такие люди особенно видны. Там, где один человек может утонуть в бумагах, страхе, одиночестве, отсутствии работы, плохом английском и полном непонимании, как устроена новая жизнь, вдруг появляется кто-то и говорит: ничего, сейчас разберёмся.

И ты выплываешь.

Может быть, вся наша жизнь и держится на таких невидимых мостиках. Один человек когда-то кому-то помог. Кто-то с кем-то поспорил. Кто-то кого-то познакомил. Кто-то кому-то протянул руку. И через много лет вдруг выясняется, что эта рука соединяла тебя не только с одним человеком, а с целым миром.

Вчера я пожал руку Сергею Довлатову.

Через Мишу Брайловского.

И заодно ещё раз мысленно пожал руку всем бостонским ангелам.

Желаю тебе здоровья, Миша.

И вам всем — Витя, Лев, Танечка, — где бы вы ни были, в этом мире или уже в другом.

Спасибо вам.

Без вас эта яма с лопатами была бы совсем невыносимой.