Сцена перед походом на Царьград

Владимир перевёл тяжёлый взгляд на волхва.
  — Велеслав, твоё слово!
  — Перун-громовник руку подаст, аще русичей казнити замыслили. Ведаю, эмир сребром за благодеяние наше воздаст сполна, — уверенно молвил Велеслав. В его голосе прозвучала скрытая острота. — Дозволь вопрос, княже?
  — Глаголи! — слегка приподнял бровь Владимир.
  — Почто нам поход на Царьград готовить, коли тамо не заплатить могут? Может, не к чему идти в земли тамошние, аще плата не обещана, а коли и обещано, то слову ихнему не веришь? — спросил волхв, не отводя глаз от князя.
  — Есть ныне блага паче сребра и злата, — тихо, но твёрдо ответил Владимир.
  Воевода, тигун, градоначальник и волхв с удивлением посмотрели на князя.Князь шумно вздохнул, и, как бы нехотя, через силу произнес в сторону философа:
  - Молви им Григорий, всё, что вчера мне на заре молвил.
  Григорий в сомнении покачал головой, но перечить князю не стал. Он выпрямился на лавке и начал говорить медленно, отмеряя каждое слово. Его голос, обычно тихий и отстранённый, теперь звучал твёрдо и весомо, заполняя зал спокойной, почти учительской интонацией. Князь слушал, не отрывая взгляда. Остальные замерли, ощущая, как простые слова складываются в стратегию, способную изменить ход всей их жизни.
  — Злато и сребро у греков есть, сие ведомо. Дадут ли — то вопрос открытый. Но сребро тает, аки вешний лёд под солнцем ярым. Ныне Русь богата, а завтра рати вражии да засуха могут оставить её беднее последнего смерда. Но кровь, с кровью сопряжённая, живёт долее каменных стен и долее людской памяти. Мыслю, что всем здесь сущим ведомо: у цесаря Василия Второго есть сестра — Анна Порфирородная, истинная царевна, в багрянице рождённая, когда отец её венцом императорским облечён был. Она — сам Рим во образе жены. Аще князь поможет Василию укротить мятеж Варды Фоки и затем испросит руки царевны Анны… обрящет то, чего не достигал ни один властитель земель северных. Князь сопряжёт кровь прадеда своего Рюрика с древним родом цесарей римских. Дети его станут вровень с величайшими домами христианского мира.
  Григорий ненадолго замолк, как бы собираясь с мыслями, и вскоре продолжил:
  — Мыслю также, что всем ведомо о западном цесаре Оттоне, правителе германцев. Много лет назад взял он в супруги Феофано, жену царского рода из Царьграда. До того брака германцы сильны были мечём, но в очах греков — челядью. А после? Западный цесарь возвысился пред всеми владыками христианскими. Дети его несли кровь римскую. И ныне цари западные глаголят о том союзе с завистью. Едина жена изменила судьбу целого рода. И почто? Понеже цесари Константинопольские нелегко отдают дочерей, в багрянице рождённых. Хранят их ревнивее, нежели казну свою златую. Сундук златой можно восполнить. Княгиню, в багрянице рождённую, — нет.
  В зале воцарилась полная тишина. Слова философа повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Главный тигун задумчиво прищурился, взвешивая каждое услышанное слово. Драгомир, Велеслав и Добрыня сидели спокойно, сохраняя полную непроницаемость на лице.
  Григорий прервался на мгновение, как бы вспоминая то, что позабылось, и продолжил:
  — Взрите и на Польшу. Мешко I обручился с Добравой, дщерью богемской, и тем союзом вписал себя в круг правителей христианских. Доколе же взирала Европа на него как на простого вождя северного, а после — признала монархом средь королей. – договорил фразу Григорий и загнул палец на руке, как бы считая.
  — А цесарь Константин, иконоборец? – задал он вопрос вслух, и загнул второй палец. - Так отдал он сына своего Льва за Ирину из каганата Хазарского. Дикое ли царство? Так. Но союз сей даровал империи тридцать лет покоя в степях восточных. Хазары проливали кровь за Рим. Невеста из-за пределов стала щитом несокрушимым.
  — А Карл Великий… - вспомнил Григорий, и загнул третий палец на своей руке. — Имя сие вам ведомо. Обручился он с Дезидератой, дщерью короля лангобардов. Алкал ли он злата её? Нет. Требовал он лишь копий ратных отцовских. И сей брак возвёл его на престол лангобардский. Иноплеменная невеста даровала ему целое королевство.
  Добрыня согласно кивнул головой, вспомнив, что грек ему уже рассказывал о том раньше. Переславль же слушал исторические сведения Григория с нескрываемым интересом. Как никто иной, он понимал: существуют блага, превышающие вес монет, что будут потрачены вскоре. Выдержав паузу, Григорий продолжил:
  — Оттон Великий.., - назвал очередное громкое имя Григорий, и загнул свой четвертый палец. —  Сосед ваш западный, взял в супруги Аделаиду Бургундскую. Не привела она с ним ни рати, ни казны. Привела она ему власть. Был он воеводой саксонским, а она — венценосной дщерью. По праву её крови приял он венец цесарский. Чрез сей союз обрёл он трон императорский.
  Взгляд Григория встретился с глазами Владимира, на мгновение задержался, а затем снова скользнул в пол. Голос философа зазвучал тише, но ещё весомее:
  — Цесарь Василий ныне в беде глубочайшей. Варда Фока восстал против него. Земля горит, войско колеблется. Сподвижники его собственные кружат у трона, аки волки у падшего зверя. И кого ныне ищут они? Не франков. Не болгар. Не арабов. Ищут они Князя Руси. В час сей сила русская для них ценнее всего сребра мира…
  В зале воцарилась звенящая тишина. Григорий помолчал, собирая мысли, и продолжил:
  — Некие из вас страшатся, что греки лукавы. Так и есть. Лукавы. Обещания они могут отложить, грамоты — позабыть. Но венчание, пред лицом Бога и мира совершённое, утаить невозможно. Едва лишь царица переплывёт море и вступит в Киев, все народы узрят, что совершилось.
  В последний раз Григорий поднял глаза на князя и произнёс твёрдо, без колебаний:
  — Княже… аще цесари молят Русь о спасении престола своего, испроси у них самое драгое, что имеют. Не монеты звонкие. Не грады и веси. Требуй Анну. Ибо нет в мире воздаяния превыше сего.
  Григорий замолчал. Пятеро мужчин сидели неподвижно, переваривая услышанное. Внезапно за дверью кто-то нечаянно уронил медный таз. Звонкий грохот, эхом прокатившийся за стеной, нарушил тишину. Владимир слегка вздрогнул, но быстро вернулся в себя:
  — Сие ныне ведомо вам, — спокойно сказал он, — почто Русь в Царьград выступит и какую мзду за победу нашу я испрошу.
Владимир перевёл свой внимательный взгляд на воеводу.
  — Что речёшь на сие, Добрыня? Каков твой помысел?
  — Да что тут речить-то, княже? Грек всё истолковал ясно, яко на длани. Удача сия не всякий день выпадает, и глупь было бы от неё отречься. А о сребре не пекись: эмир дербентский отсыплет в достатке, дабы на оба похода казну восполнить хватило.
  Князь кивнул и обернулся к казначею.
  — Глаголи ты, тигун.
  — Воевода правду глаголет. Аще всё устроится по уму, польза великая от того проистечёт.
  Владимир перевёл взгляд на городского голову.
  — Рцы, градский голова!
  — Тут прибавить нечего. Всё сие явственно и истинно.
  Наконец князь устремил взор на непроницаемый лик волхва.
  — Велеслав, каков твой глас?
  Тот шумно выдохнул, помедлил, прежде чем ответить.
 — Нелюба мне затея сия, княже. Аще сокрушат дружину нашу рати Варды Фоки, утратим мы мужей бранных да честь княжескую. Ежели же одолеют наши супостата, то вместо возов со сребром привезём бабу заморскую. Не станет она капищам нашим кланяться, богов наших презрит. Веру свою иноземную с собой принесёт, да смуту в сердца внесёт.
  Ответ князя прозвучал резко, но без обиняков.
  — Не сожжёт огнём Анна капища Перунова в ночь брачную. Токмо в теремном углу али в церкви своей возносить молитвы станет, яко княгиня Ольга молилась. Ежели воззовёт ко Христу своему — не прибудет от того лиха. И мню я, что и ты, и бояре узрите: Бог багряной горницы ниспосылает дождь и победу в равной мере, яко и Перун-громовержец.
  Велеслав склонил голову, принимая княжеское слово. Добрыня, сидевший чуть поодаль, вдруг уловил на лице волхва мимолётную гримасу — отвращение, смешанное с глухой, застарелой злобой. Воевода резко мотнул головой, будто отгоняя наваждение, и вновь взглянул на старца. Теперь лицо Велеслава было строгим и неподвижным, высеченным из дуба, словно лик Перуна на капище. «Померещилось», — решил для себя Добрыня и нарушил повисшую было тишину.
  — Вели, княже, ладьи к берегу стягивать. День един на сборы потребен, да после и выступим.
  Владимир кивнул, и его голос зазвучал властно, привычно для приказа.
  — Да будет так повелено! Завтра — день на снаряжение двух десятков ладей, лучников да конников. На утро грядущее — в путь. И посла дербентского с собою взять. А ты, — обратился он к Добрыне, — здесь в граде останешься. Ты мне здесь боле потребен… Ступай, извести посла о воле моей.