День рождения

Мне двадцать два, и я всё ещё не знаю, как отпраздновать. Мама говорит: «Приезжай, я испекла торт». Папа пишет: «Заберу, покажу тебе озеро». И я сижу с телефоном в руке, как ребёнок, которому предложили выбрать — мама или папа. Только мне не шесть. Мне двадцать два. И я до сих пор выбираю. И до сих пор проигрываю.

Я хочу — и это так просто, так невыносимо просто — я хочу, чтобы они были в одной комнате. Чтобы торт стоял на столе, и папа резал его своим ножом, который он всегда таскает с собой, потому что «их ножи тупые». Чтобы мама смеялась над этим, как раньше, и говорила: «Ты идиот», и это звучало бы как «я люблю тебя». Чтобы я сидела между ними, и это «между» было не границей, а местом. Просто местом. За столом. В свете лампы. В одном вечере, который не нужно делить, как яблоко, из которого всё равно ничего не получится — одна половина без сердцевины, другая — без кожицы.

Но они не в одной комнате. Они в разных городах, или в одном, но в разных квартирах, или в одном подъезде, но на разных этажах — и я знаю, что это последнее хуже всего, потому что близость без встречи — это издёвка. Я выбираю маму, и папа говорит: «Понимаю». Он не понимает. Или понимает, и это хуже. Я выбираю папу, и мама молчит. Она молчит так громко, что я слышу это молчание по телефону, по тысяче километров, по всей той дистанции, которую они построили между собой, а я должна теперь бегать туда-сюда, как курьер, который доставляет любовь по частям.

Я придумываю стратегии. Утро у мамы, вечер у папа. Или наоборот. Или один день — ей, другой — ему. Или Новый год по очереди, а день рождения — вообще одна, потому что не выдержу два торта, два «с днём рождения», два взгляда, в каждом из которых я ищу другой взгляд, и не нахожу. Я сижу за столом с мамой, и ем торт, и думаю: а папа сейчас один? Я еду к папе на озеро, и смотрю на воду, и думаю: а мама сейчас плачет? Я не могу быть здесь, потому что часть меня — там. Всегда там. Всегда в другом месте, с другим родителем, в другой вине.

Они не просят выбирать. Они оба говорят: «Как хочешь». Но «как хочешь» — это не свобода. Это — груз. Потому что я хочу невозможного. Я хочу, чтобы они снова были вместе. Не как муж и жена — я уже взрослая, я знаю, почему они разошлись, я даже согласна, что так лучше. Но я хочу, чтобы они были вместе — как мои родители. Как два человека, которые создали меня, и теперь должны быть рядом, когда я их нуждаюсь. А я нуждаюсь. Я нуждаюсь в том, чтобы не выбирать. В том, чтобы просто прийти. В том, чтобы комната была полной, а не половинчатой, как всё в моей жизни с тех пор, как мне было двенадцать, и мне сказали: «Мы больше не будем жить вместе».

Я помню тот день. Я думала, что это — конец. Оказалось, это — начало. Начало деления. Начало выбора. Начало того, что я никогда больше не буду целой в присутствии одного из них. Что каждый мой праздник будет с привкусом утраты. Что каждый их звонок — это не просто «привет», это — «а кого ты выберешь на этот раз?»

Иногда я злюсь. На них, на себя, на этот мир, где любовь требует географии. Я хочу сказать: «Вы сами выбрали разойтись, так несите последствия. Приходите оба. Сидите за одним столом. Делайте вид, что мы — семья, хотя бы на мой день рождения». Но я не говорю. Потому что боюсь. Потому что знаю, что они не смогут. Потому что их тишина между собой — это стена, которую я не могу разрушить, и которая разрушает меня, каждый раз, когда я оказываюсь между ними, не физически, а вот так — в выборе, в телефоне, в планировании, в этой вечной арифметике любви.

Я хочу быть ребёнком. Не потому что хочу назад. А потому что тогда я не выбирала. Тогда они были просто — здесь. Оба. В одном пространстве. В одном дне. В одной моей жизни, которая не требовала расписания и маршрутов. Я хочу, чтобы мне снова было двенадцать, и я не знала, что такое — развод. Что такое — «к маме на выходные, к папе — на каникулы». Что такое — считать дни, часы, минуты, чтобы никого не обидеть, и всё равно обижать, потому что я одна, а их двое, и математика здесь не работает.

Я сижу в машине. Не еду ни к маме, ни к папе. Еду просто — в никуда, потому что никуда — единственное место, где я не должна выбирать. И я плачу. Не потому что жалко себя. Потому что устала. Потому что любовь, которая требует выбора, — это не любовь. Это — работа. Это — дежурство. Это — вечное чувство вины за то, что ты не можешь быть двумя людьми одновременно, хотя они и сделали тебя вдвоём.

Я знаю, что завтра я выберу. Снова. И снова буду не там, где хочу. Потому что хочу — невозможного. Хочу — их вместе. Хочу — себя целую. Хочу — день рождения, который не нужно делить, как торт, из которого всё равно ничего хорошего не выйдет. Половина сухая. Половина — без крема.

Но я выберу. Потому что люблю. Потому что они — мои. Потому что другого выхода нет. Потому что развод — это не конец семьи. Это — её другая форма. Жёсткая, неудобная, ранящая. Но — семья. Моя. Единственная. И я — в ней. Половинами. По очереди. По выбору. По любви, которая не помещается в один день, но пытается. Каждый раз пытается.