Разрыв

Я сижу между двумя телефонами. Один — мама, другой — папа. И между ними — я, разделённая пополам, как лист, который никто не учил рвать аккуратно. Я хочу быть с ней. Я хочу быть с ним. И эти два «хочу» — не конкуренты, не враги, они просто оба правдивы, оба громкие, оба тянут меня в разные стороны, не зная, что я не резина, что я рвусь, что внутри меня уже трещина.

Мама звонит, и я слышу в её голосе то, что она не говорит: «Ты давно не была». Я знаю, что она имеет в виду. Я знаю, что вчера я была у папы, и позавчера, и весь прошлый уикенд. И я знаю, что она не обижается — или обижается, но прячет это так, что я вижу только тень, только намёк, только тишину там, где должно быть «я тебя ждала». Я обещаю приехать. Я обещаю завтра, в субботу, на следующей неделе. Я обещаю, и мои обещания — это монеты, которые я раздаю, не зная, сколько их у меня в кармане, не зная, хватит ли на всех.

Потом звонит папа. И в его голосе — то же. Он говорит о погоде, о новостях, о том, как растут его помидоры на балконе. А я слышу: «Ты не приходила». Я слышу: «Я готовил твою комнату». Я слышу: «Я ждал». И я снова обещаю. Снова режу время на куски, снова пытаюсь быть справедливой, как судья, которая не знает, что справедливость — это не поровну. Справедливость — это когда каждый получает то, что ему нужно. А мне нужно — невозможное. Мне нужно быть в двух местах одновременно. Мне нужно — не выбирать.

Я приезжаю к маме. Она готовит моё любимое, хотя я говорила, что не нужно. Она спрашивает о работе, о здоровье, о том, холодно ли мне в этом пальто. И я сижу, ем, отвечаю, и часть меня — уже у папы. Часть меня думает: а он сейчас один? А он сейчас смотрит в окно? А он сейчас ждёт звонка, который я должна сделать вечером, потому что обещала? И я чувствую себя предательницей — не потому что плохо с мамой. Потому что хорошо. Потому что хочется остаться. Потому что хочется, чтобы этот вечер не кончался, и я знаю, что если останусь — там, у папы, будет тишина, в которой он не спит, хотя ложится рано, потому что нечего делать вечером, когда дочь не приехала.

Я уезжаю от мамы. Она провожает меня до двери, до лифта, до улицы. Она смотрит, как я сажусь в машину, и я знаю, что она стоит там ещё долго, пока я не поворачиваю за угол. И я еду к папе, и вся дорога — это вина. Вина за то, что уезжаю. Вина за то, что рада, что еду. Вина за то, что не могу разделиться, как амёба, и быть с обоими, и не выбирать, и не рваться, и не считать часы, и не думать: а в прошлый раз кому досталось больше?

Папа встречает меня у двери. Он тоже готовил, тоже ждал, тоже не спал ночью, думая, приеду ли. И я снова здесь, снова ем, снова смеюсь, снова чувствую, что это — моё место, что он — мой, что я хочу остаться, хочу завтра, хочу послезавтра. И мама звонит, или не звонит, но я знаю, что она там, и я знаю, что завтра мне нужно к ней, и я знаю, что папа это поймёт, или не поймёт, или спрячет, как она.

Я — мост между двумя берегами, которые отдаляются. Я — верёвка, натянутая всё туже. Я — дочь, которая хочет быть хорошей для обоих, и не знает, что «хорошая» — это не количество часов, не количество звонков, не количество обещаний, которые я даю и ломаю, потому что не хватает меня на всех.

Иногда я мечтаю о доме, где они оба. Где я не еду никуда, а просто — здесь, и они — здесь, и время — одно, и я — целая. Но этот дом — в прошлом, или в сказке, или в том, что никогда не было, даже когда они были вместе. Потому что тогда я тоже рвалась. Тогда я тоже выбирала. Тогда я тоже чувствовала, что любовь — это не безусловная вещь, а счёт, который нужно вести.

Я ложусь спать у папы, или у мамы, или в своей квартире, где никого нет, и думаю: завтра. Завтра я начну сначала. Завтра я буду умнее, организованнее, лучше. Завтра я не буду чувствовать вину. Завтра я — наверное, у мамы. Или у папы. Или между ними, в машине, в ожидании, в разрыве, который уже стал моей второй кожей, моим нормальным состоянием, моей любовью, которая не помещается в одно место, одно время, одну жизнь.

Я люблю их обоих. Это — не выбор. Это — приговор. Приговор быть разорванной. Приговор считать. Приговор хотеть невозможного — хотеть, чтобы они были рядом, или чтобы я была две, или чтобы время тянулось, как резина, и хватало на всех. Но время — не резина. Я — не две. Они — не рядом.

И я — всё равно здесь. Еду. Звоню. Обещаю. Рвусь. Люблю. Дважды. По половине. По максимуму. По выдоху.