Октавы

В траве зелёной застыла с прошлого ливня
лиловая слива с капелькой красной смолы.
И хочется быть всегда таким же счастливым,
как солнечных сосен оранжевые стволы.
А счастье в чём? Терять уходящее солнце?
Коснуться с лучом дальней кроны (почти любой)?
И знать – такой оттенок уже не вернётся,
и где-то под сердцем держать в себе эту боль?

И хочется быть всегда таким же блаженным,
таким, как тёмных просторов вечерняя синь,
где медленных туч громады в наплывах гжели,
а снизу – в росе и в шорохах – травная стынь.
И хочется быть... Но возвращаясь отсюда,
увижу я череп собаки – паучий храм.
Потом, на Горьковке, в бликах, металла груду,
похоже, Рено и Лексус – разбитые в хлам.

Пока у смерти только отдельные крошки
жизнь правит свободно и в городе, и в селе:
вдали по шоссе мужик продаёт картошку,
у черепа жук на жуке, (им так веселей).
Пока всё сверкает, шепчется, копошится,
пока не кто-то, а ты со своей головой
открой все замки, любую познай страницу,
найди тот родник, тот источник воды живой.

Ведь радость и боль, и сладость лиловой сливы,
и вспышку под сердцем из алых лучей и стрел,
и солнце, что влезло в лес золотой крапивы,
и цвет мотылька, что сквозь лес пролететь сумел –
всё память хранит, хранит движение мысли.
И день, наполненный знаньем, ещё не потух:
мол, здесь на земле и там в недоступной выси
извечный тот двигатель, тот изначальный дух.