На острие экспрессионизма

Вспори эту охру. Смотри, как пульсирует бешеный блик,
как бьется кармин на конце беспощадного, певчего жала.
Любовь  не палитра для кисти, не бархат, не вытертый лик,
а точный надрез, от которого плоть задрожала,
пытаясь вместить в себя свет. Так гудит под ключицами гул,
так сталь обнажает бордовую суть немоты и предсердий.
Мы входим в цвета, словно в воду, шагнув в ледяной караул,
единым кинжальным мазком навсегда отрекаясь от смерти.

Холодные пальцы сжимают эфес  или, может быть, трость
слепой поводырь по извилистым руслам густого рубина.
Здесь каждое слово  как вбитый в гортань раскаляющий гвоздь,
здесь каждое чувство крошится, как чёрная, вязкая глина.
Я вырежу нежность на скулах тугого, тупого холста,
где синий — отчаянье, желтый — звенящая, волчья тревога.
О, хруст позвонков! Это нож по слогам постигает цвета,
и лезвие пишет тоску, как изрезанная дорога.

Послушай, как плещется киноварь в синюю вену творца.
Искусство любить это навык стоять под клинком не мигая.
У этой картины, у этой пульсации нет ни конца,
лишь краска густая, горячая, вечно живая.
Когда-нибудь мы превратимся в распоротый временем холст,
в продольные шрамы, в оттенки свинца и кричащей лазури.
Но нож  это только перо, а художник неистово прост:
он пишет любовь, как пробоину в центре бушующей бури.
Оставь же свой след. Пусть сияет, как рана, твоя правота.
Мы выживем здесь. Мы останемся чистым оттенком.
Пока острие разделяет на части глухие цвета,
прижав наше общее сердце к изрубленным стенкам.