Из глубины колодца Альманах Миражистов

 ИЗ ГЛУБИНЫ КОЛОДЦА
Альманах Миражистов
Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ, Николай ЕРЁМИН,
Виталий ОВЧАРЕНКО, Роман ГРАЧЁВ,
Максимилиан ВОЛОШИН

2025
 
    ИЗ ГЛУБИНЫ КОЛОДЦА
Альманах Миражистов

Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ, Николай ЕРЁМИН,
Виталий ОВЧАРЕНКО, Роман ГРАЧЁВ,
Максимидтан ВОЛОШИН

    
Альманах Миражистов 

 
    ИЗ ГЛУБИНЫ КОЛОДЦА
Альманах Миражистов

 
Альманах Миражистов
Автор бренда МИРАЖИСТЫ, составитель и издатель Николай Ерёмин
nikolaier@mal.ru
телефон 8 950 401 301 7
Альманах украсили Матрёшки Екатерины Калининой
Иконы Андрея Рублёва
Кошек нарисовала  Кристина Зейтунян-Белоус
Колодец из архива ВВМонахова
 
vvm1955
© Коллектив авторов 2025г
 
Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ
Альманах Миражистов
 Константин Кедров Миражисты Super Star 2020
Кедров-Челищев: литературный дневник


Константин Кедров
Миражисты № Super Star (2020)


Константин КЕДРОВ
Konstantin KEDROV


* * *


Если я ещё дышу
И стихи тебе пишу
Значит ты ещё жива
И бессмертны все слова
Любимая любимая
Люби меня люби меня
Куда бы ты ни скрылась
Поет церковный клирос
Любимая любимая
Люби меня как я тебя
Как я тебя как я тебя
Любя тебя любя тебя
Любимая любимая
Пускай теперь ты мнимая
И для меня незримая
Ты всё равно любимая
Из недр земли из кратеров
Взываю многократно я
Кому то непонятное
И небом необьятное
Любимая любимая
Люби меня люби меня



* * *


На кладбище Донском я похоронен
Где пепел твой а в нём моя душа
Из всех законов лишь закон Харона
Здесь властвует спокойно не спеша
Теперь живых и мёртвых не разбудит
Твой стих который ты сама забыла
Теперь не важно что со мною будет
А важно только то что ты любила



* * *


Во всём всегда тебе я буду верен
В тебе я больше чем в себе уверен
Тебе я верен больше чем себе
И это главное в моей судьбе
Я думаю что ты во мне и над
Поэтому я жив ещё покуда
За рифму я держусь как за канат
Протянутый тобою мне оттуда
Как за канат за рифму я держусь
Быть может там тебе я пригожусь
Моя молитва изнутри и над
Она к тебе протянутый канат



* * *


Что толку что я всем внимаю
Всех вас по-своему любя
Я никого не понимаю
Не понимаю и себя
Мне надоело понимать
Из тела душу вынимать
Душа моя давно с тобой
Давно ей в этом мире тесно
Живу с тобой одной тобой
Но только где ты неизвестно



ДАМА ИКС


Я встретил Мёртвую Царевну
Но без семи богатырей
Я встретил мёртвую царевну
Из рода мёртвых королей
Я встретил мёртвую Царевну
Она среди людей живёт
Она похожа на деревья
Она живёт когда умрет
Она сама как гроб хрустальный
Она живых к себе влекла
Но разбивать собой не стал я
Небьющегося гробстекла
Не смей не приходить явись
Ведь я живу любя
Не для тебя вся эта жизнь
И смерть не для тебя



* * *


Я знаю точно смерти нет
Ты в глубине сердечной
Хотя бы на один момент
Явись из жизни вечной
Пусть я того не заслужил
Ты только прикоснись
Ведь я с тобой полвека жил
Ну хоть на миг явись
Незримым облаком любви
Окутало планету
Живи живи живи живи
Планета многа лета
Плыви сквозь облака любви
Живи живи живи живи


Истребляй любовью мерзость эту
Исцеляй любовию планету
В мутной злобе подлинности нет
Подлинна любовь в Раю планет
Пусть от злобы в жилах стынет кровь
Побеждает мудрость и любовь



* * *


Все во всем всегда без берегов
Не пределов для любых идей
Люди не бывают без Богов
Боги не бывают без людей


Арифметика как ты нелепа
Если двое вышли из склепа
Один плюс один не два а весь мир
Один плюс один это вместе мы


Два минус один это не один и не ноль
Это минус все в плюсе только боль
В плюсе только боль в плюсе только боль
Пустота не заполненная тобой


Мирозданье корень из пустоты
Боже мой почему пустота не ты
Вещи что вернулись в дом без тебя
Словно кожу сбросила жизнь змея


Тепел пепел что я в могилу зарыл
А потом как пёс над пеплом завыл
Во всемирном склепе нуля
Упокоится вся земля


Затихает вражды вендетта
Спит Ромео и спит Джульетта
Пусть один плюс один
Прозвучит нелепо
И Ромео с Джульеттой выйдут из склепа



* * *


А помнишь солнце было мячиком
И мы играли им совместно
Мы оба слушали Яначека
Ту Глаголическую мессу
И стала наша жизнь совместной
Той Глаголическою мессой
Мы слушали Весну священную
И стала жизнь весной священной
Мы погрузились во вселенную
И стала наша жизнь вселенной
О как же мне поверить хочется
Хоть в горле всё ещё рыдается
И сказано – Концерт окончился -
Что жизнь как прежде продолжается



* * *


Вдруг я печаль свою преодолею
И выйду на широкую аллею
И мы пойдём по ней как прежде рядом
Обмениваясь шёпотом и взглядом
По той аллее больше полувека
Шли вместе два счастливых человека
И вдруг иду по ней совсем один
Доживший до лысеющих седин
Не понимаю и не принимаю
И мысленно словам твоим внимаю
И чувствую идёшь со мною рядом
По листопадам. И под снегопадом



* * *


Как избитый клоун Бим
На арене я любим
Та арена как Голгофа
Вся под сенью Саваофа
Хлебников Мариенгоф
И конечно Саваоф
На арене прозвучала
Мирсконца и Мирсначала
Всех раздев и всех обув
На арене ставят Буфф
Я поставил здесь когда-то
Посвящение Сократа
У подножья Парфенона
Было то во время оно
Наступило время Это
Для гонимого поэта
Ныне ставлю моностерио
Не обычную мистерию
И своей смартфонолирую
Сам себя себе транслирую



* * *


В колоде карт одна есть масть
Страсть и любовь любовь и страсть
Играю в пьяницу в балду
Но всё равно к тебе иду
Когда-то мы впадали в транс
Когда играли в преферанс
Пускай все козыри не в масть
Но были в масть
любовь и страсть



* * *


Да и при жизни нас разлучали
Ссорами ревностями интригами
Мы на интриги не отвечали
Мы занимались другими играми
Вот и теперь я с тобой играю
В игры по имени жизнь и смерть
Вместе с тобой приближаясь к Раю
Партию эту сыграть бы суметь
В карты я часто тебе проигрывал
В шахматы бились друг друга любя
В шахматы нежно тебе подыгрывал
Так мы играли в тебя и в меня
Ныне конечно игра другая
Ныне на карте любовь против смерти
Я в ней играю любви помогая
Ты мне подыгрываешь в бессмертии
Все эти дни я рыдал в три ручья
Проигрыш верный сулили нам черти
Выручить может нас только ничья
Только ничья для любви и бессмертия



* * *


Ты не покойная
Не беспокойная
Небес покойная
Покой Небесная
Небес словесная
Словес Небесная



* * *


Во всём я вижу только Бога
А больше никого не вижу
Не осуждайте меня строго
Я в сердце строгость ненавижу
И в вас я вижу только Бога
Ну что ж таков любви закон
Не осуждайте меня строго
Джульетта вышла на балкон
Бог воплотившийся в Ромео
Джульетте явлен навсегда
Ромео превратился в небо
Джульетта – в небе облака
Не осуждайте слишком строго
Веронской девочки любовь
Ромео – это только слово
В начале было слово слов
Ромео тело и Душа Джульетта
Джульетта тело и Душа Ромео
Поймите же и вы единство это
Соединение Земли и Неба
Джульетта Небо и Земля Ромео
Ромео Небо и Земля Джульетта
Почувствуйте соединенье это
Соединение Земли. И Неба



* * *


Не я рыдаю рыдают мои слова
Не я рыдаю рыдают стены
Той комнаты где мы были вместе
Плачет кресло в котором ты сидела
Плачут книги которые ты читала и перечитывала
Рыдают недочитанные тобою книги
Рыдают клавиши айфона и ноутбука
Рыдает экраны телевизора и компьютера
Рыдает окно в которое ты смотрело
Звёздное небо которое ты любила
Рыдаю я который тебя любил
Рыдаю потому что люблю
И буду любить до самого последнего вздоха
Ты моё звездное небо
Ты моя земля
Ты все и больше чем все
Я бы расцеловал твоё сердце
Я бы покрыл поцелуями твой сияющий мозг
Я смотрю вокруг но вижу только тебя
Твоё отсутствие это ниша заполненная моей любовью
Моя любовь это всё что сильнее смерти
Душа герметична
Смерть не может в неё просочиться
Душа не саркофаг
Душа ниша
Живи во мне пока я жив
Я жив пока ты во мне жива
Все думают что метаметафора это выдумка
А метаметафора это наша любовь
прорастающая на грядке мечты поливаемая слезами
Ты не умерла ты родилась заново в моём сердце
Зашедшее солнце продолжает светить оттуда
Отражаясь в зеркале восходящей души-луны



ЭТОТ МИР ДЛЯ АНГЕЛА СЛИШКОМ МАЛ


Для этой музыки мне не хватает слов
На ловлю Ангелов отправился птицелов
Но Ангелы не улавливаются в клетки
Поэтому Ангелы в мире редки
Я поймал Ангела или Ангел меня поймал
Этот мир для Ангела слишком мал
Прилетел Ангел такое бывает редко



* * *


Мы с тобою как игрек-зет
Тамерлан идет на Козельск
А Батый сжигает Рязань
Все берут свои города
Вдруг отхлынула лет орда
Тлеют мертвые городища
В урнах теплые пепелища
Отыгрались всех оргий игры
Мы с тобою как икс и игрек
Об одном лишь тебя молю
Не равняйся со мной нулю



* * *


Вот говорят антитела
Что за дела что за дела
Куда родное антитело
В какую вечность залетело
А я навеки залетел
Весь состою из антител
Влетело тело в антитело
И улетела улетело
О Господи что за дела
Кругом одни антитела



* * *


Поэзия отнюдь не дама
Поэзия есть каблограмма
Не остывающая магма
Моя поэтика Энигма
Попробуйте расшифровать
Раз шифра мать
Два шифровать
Нас так зашифровал Творец
Что расшифруешь и пипец
Поэт призвание не роль
Он сам стихов своих пароль
Поэтому не жми на шифт
Поэзия отнюдь не шифр
Вся как Луна необитальна
Поэзия не шифр а тайна



* * *


Помогай мне теперь помогай мне
Эту горечь допить из горла
Помогай мне всемирный альцгеймер
Чтоб забыл я что ты умерла
Забвения прошу забвения
Не более но и не менее
Не говорите что я жив когда умру
Забуду я про всю эту муру
Я честно жил и жизнью дорожил
Забвения я это заслужил



* * *


Смерть единственное событие
О котором хочу я забыть
Не событие а забытие
Только быть не хочу не быть
Но страшнее казни любой
Без тебя
Быть но только с тобой



* * *


На линии мировой полвека мы были с тобой
Та линия мировая уходит как рельсы трамвая
И если трамвай кольцевой
Увижусь с тобою живой
Мы вечно на линии вечной
Здесь нет остановки конечной
Но как этой встречи дождаться
Чтоб снова не разрыдаться



* * *


Ничего мы от жизни не требовали
Нет проблем иметь не иметь
Я забыл что когда то нас не было
А ведь это и есть наша смерть
Я забыл и опять забуду
Мысли смешаны и слова
Ты была я с тобою буду
Если жив я то ты жива



* * *


За всё тебе я благодарен
За жизнь и за твою любовь
Рай гениален ад бездарен
Смерть графомания богов
За всё тебе я благодарен
Но благодарность столь мала
Творцом нам этот мир подарен
И жизнь подарена была
Как хорошо что жизнь с тобою
Была дарована судьбою
Я знаю для чего я жил
Творец свой замысел вложил
И разделил на два созданья
Чтобы продлилось мирозданье
Чтоб строились дворцы словесные
И воплощались сны небесные
Чтоб в перспективе бесконечной
Душа сияла в бездне млечной
Чтоб мы с тобой не разлучились
Но в небе звездами лучились
Лучись лучись сияй сияй
И мне как в жизни доверяй
Среди земных и звёздных ню
Ни в чём тебе не изменю
Пусть мир как прежде переменен
Я неизменен неизменен
Мне без тебя не до измен
В китайской Книге перемен
Мне непременно надо быть
Всю жизнь всю смерть тебя любить
Жизнь после смерти ерунда
Любовь бессмертна навсегда
В твоей сияющей харизме
Любовь намного дольше жизни



* * *


Я пою пою пою
Внемлет роща соловью
Внемлет роще соловей
И становится живей
Шелестят листвой леса
Оживают голоса
Я уже не оживаю
Я как рана заживаю
Если если если
Мертвые воскресли
Но не воскресают
Где то зависают
Ты во мне не умерла
Просто в сердце замерла



* * *


До чего же душа инертна
Я не знал что ты тоже смертна
Я не знал я не знал я не знал
Что в финале уйду в финал
Жизнь моя это жизнь твоя
Смерть твоя это смерть моя
В каждом часе твоём и дне я
Как Титаник лежу на дне я
Всё сияло кружилось верьте
Всё разбилось об айсберг смерти
Но поётся всё что поётся
И любовь к тебе остаётся

Г Москва

© Copyright: Кедров-Челищев, 2021.
бязательно прочитайте!
 
• Константин Кедров. Поэтический космос (монография)

 

Обоснование
 к проектам

 
Николай ЕРЁМИН
Альманах Миражистов
 
МОЖНО   

СОНЕТ ПРО ЗЕЛЁНОГО ЗМИЯ

Куда  о, Боже мий!
Как Гамлет вдохновлённый,
Летит Зелёный змий,
В Офелию влюблённый?

Куда ты, влюблена
И без вина пьяна,
Летишь – ах, вот те на! –
Невеста и жена?

Пока сестра и брат,
Не ведая вины,
Кто в этом виноват? –
Ещё не рождены…

О, Муза, всем в ответ
Поведай свой секрет!
2026

СОНЕТ НЕБОЖИТЕЛЮ ЭДУАРДУ РУСАКОВУ,
сказавшему:
«Можно писать длинно, подробно и обстоятельно…
А можно наоборот. Писать кратко. Лаконично.
Можно писать об окружающем тебя мире.
А можно писать о самом себе и плевать на весь мир.
А можно и вообще не писать.
Можно, можно.
У нас всё можно»

Да, ты прав, Эдуард!
Бес сомненья – ты, прав
Без сомненья, и здрав -
Правду правдой поправ…

Где вокруг – Бог ты мой! –
Каждый психобольной
Усмиряет свой гнев
Потому, что он – Лев…

Жизнь, конечно – театр.
Режиссёр – психиатр.
И обычный актёр
Мелет авторский вздор…

Чтоб прославиться – ах! –
Не сейчас, так в веках…
2026

СОНЕТ САДОВОМУ КОЛЬЦУ

В садах такая благодать:
Летит пчела, чтоб взятку взять …
Ах, по привычке, просто так.
Она – чудачка, я – чудак -
Танцуем вальс и краковяк,
И буги-вуги, и фокс-трот…

В автомобилях всем к лицу
Мчать по Садовому кольцу,
Узнав, (маршрутизатор крут)
Где, и когда, и что дают…

Танцует, радуясь, народ…
Летит пчела туда, где сладко…
Где майских хор, и хоровод,
И музыка, и танцплощадка…
2026

***
В машине песенка звучит…
Припев знакомый нарочит:
- Друзья, в погоне за рублём
Не засыпайте за рулём!

СОНЕТ ПРО ОТ И ДО

Страна стандартных представлений –
Без божества, без вдохновений –
Живёт, не ведая вины,
Ах, от войны и до войны…

Увы, без цели, без забот
Кто водку пьёт, кто хлеб жуёт…

Я ей: - Старуха, дверь закрой!
А-то и я уйду в запой! –
Она ж, во власти сатаны,
Молчит с обратной стороны…

Покуда к нам со всех сторон,
Увы, летят за дроном дрон,
Сюда, где горе – не беда,
А дверь открыта, как всегда…
2026

КАТРЕН ПРО ЭРАЗМА

ЭРАЗМ
+ АХ САРКАЗМ
+ - АХ МИАЗМ
= МАРАЗМ

***

Цыганского барона, как барана
Зарезали вчера у ресторана –
И началась гражданская война…

Которая живущим не нужна,
А мёртвым и подавно…Вот те на!
А все вокруг виновны без вина…




ЖИЗНЬ и СМЕРТЬ
            - Что, уже? И ширь всё уже, уже…
                Ужас – шире…
                Александр Цыбулевский

Нам с тобою умирать нельзя!
Милая, у нас одна стезя,
На которой посреди пути
Мы должны дитя произвести…

А иначе – жизнь среди молвы,
Да и смерть, бессмысленны, увы…

Май 2026 Красноярск

ОГОНЬ В ГОРСТИ   

***
Гроза… И дождь… Бескрайний…Проливной…
Грохочет гром… И молнии сверкают…
Природа вновь повелевает мной –
И мне, как прежде, воли не хватает.

О Муза! Собери огни в горсти
И рифмы мне глагольные прости…
2026

ДОМИК в ИТАЛИИ
               
         Небожителю Эд. Русакову

Все в Италию стремятся –
Там такая благодать!
Можно жить и вдохновляться,
И Россию вспоминать…

Не случайно Древний Рим
Русскими боготворим.
                2012-2026

***
Мне было жаль певицу, певшую
О юности, увы и ах…
И – слово за слово – старевшую
Буквально на моих глазах…

И жаль смотреть в глаза её
На отражение своё…

- Ау, прекрасные мгновения!
Необратима суть старения…
Все перед зеркалом старания,
Увы, достойны сожаления…

- Так посоветуй, как мне быть?
- Забыть! А зеркало – разбить!

***
Трагическую сущность бытия
В себе соединили ты и я…
Два силуэта в зеркале одном
И ночью отражаются, и днём…
И слова нет, чтоб их разъединить…
И силы нет, чтоб зеркало разбить…

МОЙ ПЕГАС

- Мой Пегас, постой, ты откуда скачешь?
- Я? Оттуда, где глупо всё и банально…
Скачу туда, где прочитаешь стихи – и заплачешь,

Потому что сказано гениально…

ОЧАРОВАННАЯ  ДАЛЬ

«И вижу берег очарованный
И очарованную даль… Александр БЛОК»

Где-то там, в минувшем веке, -
Очарованная даль…

А в живущем человеке, -
Что, конечно, очень жаль –

Даль не очарованная,
А разочарованная…

***
Не называй стихи судьбою,
А небо -  крышей…
Я знаю, почему с собою
Покончил Рыжий!

Поэты,- где  бы ни спросили
Поэта-психа,
Увы, в Сибири ли,  в России –
Почём фунт лиха? -

Молчат…Но, если стих накатит
В родной отчизне –
За слово сказанное платят
Ценою жизни.
                2012-2026
***
Жизни обвинитель,
Вновь ты пьёшь до дна
Кровезаменитель…
Слаще нет вина!

Истина – в бутылке,
Где ещё ей быть?
И лицо – в улыбке,
Если с Музой пить….

Если ж в одиночку,
То – увы и ах –
Снова, всю-то ночку,
Слёзы на глазах...

От которых толка
Мало, но зато
Смыслу кровотока
Не вредит никто…

Полегчало, вроде…
О, блаженство сна!
В том, что всё проходит,
Не твоя вина.

***
Весенний дождь… Туман… И сырость…
И лес чернеет за рекой…
А только что мне солнце снилось –
И горизонт – подать рукой…

 Май 2026 Красноярск

У НЕБА НА КРАЮ 

СОНЕТ ПРО НЕБОЖИТЕЛЯ  Николая ШТРОМИЛО

Поэт Штромило - где хотел
Стихи читал и песни пел,
И под гитару выпивал
Среди бывалых запевал…

И даже в Доме инвалидов
Среди безмолвных индивидов
В Стихосибирске  - до конца –
Пел  – без вина и без венца…

В безвестности, такой-сякой,
Как будто в штормах есть покой…

Увы, недаром говорится,
Что - ах! - покой нам только снится…
Спи, никого не забывай,
До новых штормов, Николай!

2026
ПОЛУСОНЕТ ПРО ОТ И ДО

От войны до войны,
От меня до луны
Дни мои сочтены
Без вина, без вины…
От весны до весны
Енисейской сосны,
Коктебельской волны…

СОНЕТ0РЕСПЕКТ

Респект тебе, о Лика Трахтенберг,
За то, что ты, на радость фест-процессам
Сошла с ума - на Енисейский брег
С весенним неподдельным интересом…

И мне призналась вдруг, что я – твой друг
И  кандидат Лирических наук…
И тут же пригласила, глядя вдаль, -
К себе, на Кок-тебельский фестиваль!

Спасибо, дорогая Анжелика,
Что ты навек преобразила Ника.
И я теперь – счастливый человек –
Лечу тебя как доктор Трахтенберг...

А впереди - крылатый наш Пегас,
За  ним -  фест-восхожденье на Парнас…
2026

СОНЕТ ПРО МЕДНЫЙ ГРОШ

Дни мои сочтены.
Ночи – тоже.
Солнца свет и луны
Всё дороже.
Ценит свой габарит
Медный грош.
- От меня, - говорит, -
Не уйдёшь!-

Жизнь ценя,
Мне грозит
Глупый грош:
- От меня,
Паразит,
Не уйдёшь!
2026

***
Я похож на Блока.
Блок похож на Бога.
Бог – повсюду вхож –
На меня похож.

***
Не я родился – а меня родили
Влюблённые родители мои!
Я не забыл, как счастливы мы были
Тогда, у моря, на краю земли...

Где я сейчас, у неба на краю,
Один – в воспоминаниях – стою...

СОНЕТ ПРО ПЫЛЬЦУ

С неба
Сыплется
Пыльца...
Меж берёз и меж осин...

И меня зовут с крыльца
Прогуляться дочь и сын...

И втроём – Рука в руке –
Мы спускаемся к реке...

Искупаться от забот...
Смыть пыльцу земных забот...

Бух! – в речной водоворот...
А пыльца плывёт...Плывёт...

И пускай себе плывёт!
Где-нибудь да прорастёт...


ПОСВЯЩЕНИЕ ВИТАЛИЮ ПЫРХУ

Виталий Пырх считал себя поэтом
И часто мне напоминал об этом,
Когда газету «Медик» издавал
И рядышком стихи мои давал...

...И вот теперь приспела благодать:
Я в сборнике хочу его издать...

И, глядя в поэтическую высь,
Звоню: - Ты где, Виталий? Отзовись! –

Но женщина какая-то в ответ
Твердит, что «недоступен абонент»...

***
Между залом и сценою Рампа
Веселится, поёт: - Та-ра-ра-м-па... -

...Ах, я   тоже на сцене играл!
И мне тоже весь зал подпевал...
Но – в восторге - со сцены упал
И пропел: - Та-ра-рам! – И пропал...

...Неспроста, всех актёров ценя,
Режиссёры не помнят меня...
Доигрался актёр и поэт.
А возврата к прошедшему нет... -

Неспроста мне об этом поёт
Молодой театральный народ...
И над рампой со сцены звучит
С подтанцовкой – смеющийся хит

***
Прилетела кукушка...И спросил я:- Ку-ку,
Сколько лет мне осталось прожить, дураку?
И сказала кукушка:- Ты – поэт, как-никак!
И – тебя я прочла, ты совсем не дурак!
Знаю я, сколько жить нам с тобой на веку!
Что ж, считай, да не сбейся: - Ку-ку-уууууууууууууууууу...
Ку-у-к-кууууууууууууууууууууууууууууу...

Май 2026
 ам

 
Виталий ОВЧАРЕНКО
Альманах Миражистов
 
Виталий ОВЧАРЕНКО
Звезда
Мудрецы и звездочёты
В небо тёмное глядели,
Удивлялись что есть мочи,
Принесли хрустальный шар…
В тёмном небе блещет что-то,
Хоть ещё на той неделе...
Вот не спится ж Богу ночью –
Это что за суперстар?

Все античные народы
Над хрустальными шарами
Отыскать ответ пытались,
В чём знамения секрет?
Три глашатая природы
С драгоценными дарами
Долго ль, коротко ль скитались –
Добрались? А может, нет?

А Младенец в Иудее
Разговаривал по-детски
С окружавшими зверями –
Дело тонкое Восток.
Это Богова идея –
Принести благие вести,
Для того-то над дверями
Он звезду свою зажёг.

Будет Сын – и будет вера,
И любовь, конечно, будет,
И крестовые походы,
И ещё чего-нибудь...
Этот праздник – миру мера,
Не забыли чтобы люди,
Как для множества народов
Ясный вызвездился путь.

Солнечный трамвай
Нарисованные ливнями
По асфальтовой пыли,
Через город вьются линии,
Уходя за край земли.

Этих линий изобилие –
Хочешь ехать? Не зевай:
Каждый день по ним фланирует
Ярко-солнечный трамвай.

Серых туч на небе простыни
И под небом листопад,
А трамвай везёт из осени
Снова в лето всех подряд.

Прокатиться точно хочется?
Вот задумайся тогда:
Те, кто сел в трамвайчик солнечный,
Не вернулись никогда.

Тоже я по ним соскучился,
Только тема под замком.
Так давай, моя попутчица,
Прогуляемся пешком.
Скрипач
Буря мальчика накрыла свежей мглой,
Он стоит теперь ни мертвый ни живой.
Ловко мальчик тот на скрипочке играл –
Музыкант, а не какой-то маргинал.

Возле сквера, там, где Пушкин с Натали,
Скрипкой мальчик зарабатывал рубли.
А теперь стоит во вьюге и во мгле,
Словно музыка исчезла на земле.

А в семье его нормально всё, но вот
Дома скрипка почему-то не поёт.
То ли дело – заиграть на целый свет,
Это будто получается концерт!

Ничего, что минус десять, ничего,
Но зато девчонки слушают его.
И ещё, конечно, что ни говори,
Никогда не будут лишними рубли...

Ну чего теперь стоять – исчез народ.
Мальчик молча соберётся и уйдёт.
И из всех сокровищ вьюга сгоряча
Заберёт следы мальчишки-скрипача.

Музыка
Пели птицы, мыши пели,
Раздавался дятла стук,
Сосны старые скрипели,
Делал паузы паук.

В глубине вечерней чащи
Пляшет ручейка свирель.
Серый волк кого-то тащит,
Тот пищит на весь апрель.

Там апреля-то осталось
Только несколько часов -
Волк почувствует усталость
И завоет из кустов,

Белка цокнет на макушке,
Ёж в сторонке прошуршит...
Любит Бог свои игрушки,
Ветром листья ворошит

И творит, но знает меру -
Хороши Его дела.
Бог придумал атмосферу,
Чтобы музыка была.

Овощная баллада
Я проснулся среди ночи
весь в поту и в одеяле:
мне приснилось, будто очень
огурцы подорожали

и за мной бежали строем,
и кричали: «Нас не купишь!»,
и совали с диким воем
мне в лицо зелёный кукиш.

А потом из подворотни
вышли бравые томаты
и в руках мордоворотных
навострили автоматы,

а какой-то самый главный –
в мегафон, чтоб помощней –
стал вещать про доблесть, славу
и полезность овощей.

Дальше было что-то матом,
шум толпы и блеск погон:
аты-баты, шли бататы –
иностранный легион.

Не снаряды и не пули,
никаких других вещей –
сковородки и кастрюли
припасли для овощей,

и, в угоду господарям,
овощных своих солдат
и пожарят, и отварят,
и порежут на салат.

А когда пространство улиц
опустело в свете дня,
кто остался – обернулись
и взглянули на меня…

Я проснулся, но отныне,
будто времени смещенье,
возвращаются картины
овощей коловращенья:

вот посмотришь, а повсюду
не мещанки и мещане –
ходят пасмурные люди
вперемежку с овощами,

и вот-вот пойдёт вендетта,
и достанут мегафон…
Как прекрасно, если б это
был всего лишь страшный сон.

Режим
Раскинув чресла, кот лежит –
Он не какой-то паразит
И не объект сатиры.
Он очень важен и пушист,
Он не подвержен яйцам глист,
Он царь всея квартиры.

Твоя еда – его еда.
Твоя беда – его беда –
Секунд на семь, а значит:
Лизнёт, куснёт, потом уснёт
Минут примерно на шестьсот –
От стресса, не иначе.

Проснётся кот – еды опять
Ему потребует подать:
«Attention, SOS, внимание!»
Ведь с точки зрения кота
Всё остальное – суета.
Ну, кроме возлежания.

Полгода
Без тебя квартира умирает.
У часов случилась аритмия,
Перекрыты водоток и газ.
Лишь сквозняк, резвяся и играя,
В дом приносит запахи иные,
Краску стен сбивая на палас.

Полок опустевшие проёмы –
Сотни книг, стоявших здесь полвека,
Унеслись в библиотечный рай.
Наши чёрно-белые альбомы
Прячут тень живого человека:
Память по страницам собирай.

Мебель, что ещё в восьмидесятых
Создавали братья-югославы,
Расчленить, иначе не пройдёт
В двери кооперативной хаты,
Где везде следы мелка-отравы
И герань полгода не цветёт.

Что здесь дальше будет, неизвестно.
Это нежеланное наследство
Продолжает нервы ворошить.
Я хочу услышать гром небесный...
Но ремонт сотрёт остатки детства.
Всё изменим, мама. Будем жить.

Гражданская
Новому времени новые символы -
Светлого завтра и смертной тоски.
Время собраться с последними силами,
Время разбрасывать "лепестки".

Будут ли наши сердца успокоены?
Сложно гадать по полёту не птиц...
Строгие лики диванных воинов
Сурово глядят с интернет-страниц.

А те, кто снова стал молодым,
Смотрят на землю и видят дым.
И если дыма нет без огня,
То в этом огне ждут тебя и меня -
Ведь это так здорово - быть молодым!

Катится солнышко в речку Смородину,
Катится жизнь неизвестно куда.
Время любить и охаивать Родину,
Жечь и отстраивать города.

Веру, надежду, любовь исковеркав,
Каждый уверен в правде своей.
Новое племя ловцов человеков
Вербует граждан чистых кровей.

А те, кто снова стал молодым,
Смотрят на землю и видят дым.
И если дыма нет без огня,
То в этом огне ждут тебя и меня -
Ведь это так здорово - быть молодым...

Ласковая кошка
Полумесяц в облаках
Проплывает за окошком.
Там Аллах, тут только страх,
Ночь и ласковая кошка.

Маме 85,
Мама спит, она устала.
Ей бы встать да погулять,
Только сил осталось мало.

Будут ночи, будут дни,
Не согретые любовью.
Ты один - и все одни
С телефоном в изголовье.

Вот такая дребедень.
На балконе спит картошка.
Полужизнь и полутень...
Плачет ласковая кошка.

Не любить
Не надо меня любить,
Родина, милая, - хватит,
Цепких твоих объятий
Довольно, чтоб удавить.

Не надо меня любить,
Славные homo lupus, -
Лишь совершите глупость
При выборе: бить - не бить...

Не надо меня любить,
Любимая, - если слышишь,
Дай знать, что сегодня дышишь,
Чтоб было чем дальше жить.

Дети каменных островов
Вечные дети каменных островов,
Разделённых транспортными потоками,
Крушат казематы снов чугунами лбов,
Рвут паутину слов, находя улов,
Притворяются чадами волоокими,

Плачут, рычат и блеют: "Спаси, спаси!
Рая хотим небесного и земного!"
Но как ни проси, ежели ты еси
Не в небеси, а где-то в святой Руси,
То не найдёшь вовек ни того, ни иного.

Пепел и пыль твоих сигарет и дорог
Выбелят голову вкрадчиво, если успеют.
Ищи островок, строй его в стиле рок.
А подведёшь итог - только пара строк
Вместе с добром, плывущим по Енисею.

Великая любовь
Если спят коты спокойно,
То мурлыча, то храпя,
Не в каком-нибудь Стокгольме,
А в квартире у тебя -

Это значит, всё прекрасно
В непростой твоей судьбе -
Пусть могучий Дерипаска
Позавидует тебе.

Хоть тебе миллиардером
Стать не светит никогда,
У котов крепчает вера,
Что не кончится еда.

Потому что есть зарплата -
Для котов и для жены,
И для разных бюрократов,
Что блюдут бюджет страны,

И для тех, кто верит в маски,
И для тех, кто понял суть...
И, конечно, Дерипаске
Пусть обломится чуть-чуть.

А теперь держи загадку
Про великую любовь:
Ты б работал как лошадка,
Если б не было котов?

С этой странной колокольни
Погляди на Землю ты:
Где-то в мире всё спокойно,
Потому что спят коты.
Эндемики
Седой Байкал в себя вбирает всё:
Сто тысяч рек, тебя, меня и небо.
И стаи нерп, и облака пасёт,
И всех, кто ищет зрелищ или хлеба.

Останемся на миг или на век -
Как все, кого Байкал себе присвоил.
Мы на планету выпали как снег,
Без всяких обязательств и условий.

И белою собакою во тьме
Мы мечемся в огромном этом мире,
Где я в тебе живу, а ты - во мне,
И мы с тобой - эндемики Сибири.

Остров
Прости, прощай, любимый город, -
Нет больше места.
Лишь серой дымкой с монитора
Кусочки детства

И лицедейства, и запоев -
Из грязи в дамки.
Вот только в рамах нет героев,
Всё больше - в рамках.

Но прочен ностальгии остров
В мирах-калеках -
Приют седеющих подростков
Иного века,

Которые играют в прятки
При виде смерти
И верят: будет всё в порядке,
Когда есть дети.

Предчувствие весны
Все мы - свидетели зимы,
Которая живёт полгода
На землях нашего народа,
От Колымы до Костромы.

Здесь день как тень, и ночи лик
Снег улиц превращает в море,
И в этом ледяном заторе
Стоят дома как корабли.

Команда спит, умерив прыть.
Невесел Роджер - мёрзнут кости.
Балкон как капитанский мостик
Для тех, кто вышел покурить.

Но года вечная петля
Затянется на шее снега -
Сойдутся альфа и омега.
Зиме конец. Грядёт земля.

Коты
Коты нужны для красоты,
Коты нужны для шалости.
Годами трудятся коты,
Не ведая усталости.

Котов прекрасные черты
На радость нам даны.
Котами трудятся коты
На благо всей страны.

И если ты свои мечты
Продать, предать готов, -
Знай, не поступят так коты.
Бери пример с котов!

Хирургия
Лечь под нож раздетым и распятым,
Ошарашив близких и родных...
Здесь поэты ходят по палатам
Измерять давленье у больных,

Здесь не гаснет свет ни днем, ни ночью,
Здесь не напасешься сигарет...
Марш-бросок в столовую, где кормчий
Бросил клич ходячим: "На обед!".

Пациентов хмурых - 100 процентов,
Всем на что-то не хватает сил,
Слив бачка - как шум аплодисментов
Тем, кто этот подвиг совершил.

Людям, одуревшим от безделья,
С каждым днем все муторнее ждать,
Развлеченья стали самоцелью:
Сплетни, книги, ужин и кровать.

Словно в мире нет анестезии,
Засыпать под крики по ночам...
Вся Россия - это хирургия,
Только неподвластная врачам.

Север
От дождливой прохлады юга,
Сквозь тайгу, подступившую к берегу,
Я иду к Полярному кругу,
Открывая свою Америку.

И уже на подходе к Северу
Ночь сменяется вечным вечером.
Над волнами угрюмо-серыми
Чайки клянчат жрать беззастенчиво.

А когда июльское солнце
Не найдет для ночлега места,
Торопитесь: вот-вот начнётся
Наша северная сиеста.

Плюс за 30, лишь ветер как веер,
Загореть-искупаться успели?
Жаль, что Юг приходит на Север
Раз в году – и на две недели.

Север мне «до свидания» скажет, –
Что ж, пора обратно в верховья.
Лишь агат с туруханского пляжа –
Как кусочек волны в изголовье...

Простой человек
Я такой же как вы,
я усталый прохожий -
Не поднять головы,
не увидеть глаза.
Я такой же как все -
мне впиваются в кожу
Обязательств корсет
и законов фреза.

Я холодный, как дождь, -
всё иду и иду...
Не продашь, не пропьёшь
свой бессмысленный level.
Я как весь этот мир -
я в каком-то бреду.
Все дороги - в сортир,
всё зерно ради плевел.

Я такой же как Бог -
я устал создавать.
Пусть похмельный глоток
доклюёт мою печень,
Пусть я лягу под снег -
мне легко сознавать:
Я - простой человек,
и поэтому - вечен.

Интервью с ветераном
Откроет двери, улыбнется просто,
В свой мир, застывший где-то в девяностом,
Проводит, покачает головой:
"Ну что же вы, ребята, в самом деле,
Найти достойней, что ли, не сумели?
Зачем ко мне? Какой же я герой?"

Всё как у всех - деревня, сестры, братья,
Со старшими прощальные объятья,
А военком твердит: "Расти, внучок..."
В колхозе только бабы да детишки -
Без выходных, для фронта все излишки,
И сверх того - в посылку табачок.

17 лет. Призыв. Учебка. Рота.
Разведка. Артиллерия. Пехота.
Вагон-теплушка. Пеший марш-бросок.
За тех, кого в дороге разбомбили,
За тех, кто лёг в окопе как в могиле,
За первый бой - наркомовский глоток.

Он шёл как все - от Волги или Курска,
Через кровавый Днепр берлинским курсом,
Терял друзей и убивал врагов...
Он 40 лет работал после фронта.
Служил швейцаром в клубе для бомонда.
Он жив и даже чуточку здоров.

"Ну, как живётся? Пенсии хватает.
Вот умер сын, но правнук подрастает -
На даче будет помощь, аж держись!
А как без дачи? Урожай собрали
Да внукам, почитай, всё и раздали -
Вы ж знаете, какая нынче жизнь..."

Иерусалим
Город тянет к небу руки -
Дым с молитвой пополам.
Город прячется от скуки
На углах и по углам.

Ночью снам и мыслям тесно,
Нет ответов на вопрос.
Тлеет до утра телесный
Крематорий папирос.

По асфальту растянулись
Тени мятых облаков.
Испугались и проснулись
Души нищих и богов.

Не допили, не доели,
Все осталось на столах.
И луна осветит еле
Плоть и звёзды на столбах.

Вот и есть богам работа,
Если город спит опять,
От субботы до субботы
Души нищих собирать.

Я и ты
Если ты меня знаешь — напиши мой портрет,
Расскажи мне, какой я, за эти 15 минут,
Покажи мне всех Цезарей, с кем я простился, как Брут,
Расстреляй меня правдой впустую прожитых лет.

Если ты меня помнишь — наливай посошок:
Мы проводим пустые надежды и выключим свет.
Мой язык — моё ремесло и ответ на семь бед,
Правда, жаль, что ответ очень часто бывает жесток.

Если ты меня любишь — выходи на балкон:
Помолчим о любви, поболтаем — и сразу же спать.
Я боюсь, наши души наутро отправятся вспять,
Так давай хоть 15 минут поживем в унисон…

Глоток дождя
Лето, по всем приметам, хотело быть солнечным летом, -
Синоптики ошибались по тысяче раз на дню.
Гроза никому не грозила, дожди выливались где-то,
Не успевая добраться до стритов и авеню.

Но только ночью однажды город устал от жажды
И попросил у Бога срочно дождя глоток.
Бог был как раз не занят – не пришлось упрашивать дважды:
Город оглох от грома и взмок с головы до ног.

Ты во сне улыбнулась. В небе луна проснулась
И запрыгала в лужах, бликами ночь дробя.
Город сказал: «Спасибо», - и к лету солнце вернулось.
А я все это увидел – и записал для тебя.

Осень
Осень пахнет свежим ветром
И твоими волосами,
Легким дымом сигаретным
И капелью дождевой,
Осень пахнет первым снегом
И колючими усами,
И открытым настежь небом
У тебя над головой.

Осень – это стылый воздух
И тепло твоих объятий,
И, как чудо, в тучах звезды,
И украденная ночь.
Осень – город на ладони,
Ты да я в одной кровати,
Наше время, как в погоне
Улетающее прочь.

Осень, стань моим дыханьем,
Осень, стань моей любимой,
От свиданья до свиданья
Мне не дай сойти с ума,
Дай мне музыку и слово,
Будь всегда со мной незримо,
Чтобы я родился снова
И закончилась зима.

Считалочка
Раз-два, трын-трава:
Накосили - и забыли.
Растворились все слова,
Точно воздух перекрыли.

Три-четыре. Ворошили
То, что было, то, что есть,
Но напрасно не спешили
Друг на дружке сгладить шерсть.

Пять-шесть. Пусто здесь.
Друг без друга травку косим.
Отзываемся на лесть
И прощения не просим.

Семь да восемь. Будет осень,
Гроздья красные развесит.
Разобьются тучи оземь
И печаль мою замесят.

Девять-десять. Куролесить -
Ходит кругом голова.
Крепче окна занавесить.
Растворяются слова...

Баллада об отпуске
Оторвите мне руки по локоть
Или в лестничный сбросьте пролет, -
Всё равно я умру на работе –
Ведь она мне зарплату даёт!

Впрочем, деньги – не главное в жизни.
И надеюсь я, как патриот,
Что мой труд разлюбезной Отчизне
Процветанье навек принесёт.

Впрочем, Родина, если захочет,
Без меня процветёт как-нибудь.
Так что лучше мне выспаться ночью,
А потом поработать чуть-чуть…

Впрочем, ночью приятней другое, -
Сновиденьям я день посвящу,
А работу оставлю в покое.
Рвите руки! Я в отпуск хочу!

Ночная баллада
Ночь – черные крылья
пятнами света – в серое, -
Стережет в лабиринтах кварталов прохожих, как мух.
Сеть соткана нитями
страха, теней и безверия.
Вместе с Ночью охотится Смерть – дичи хватит для двух.

Не проходите мимо!
Обе почтенных дамы
Каждую ночь, без грима,
Вам обеспечат драму!

Если у вас все дома –
Значит, вы просто зритель.
С третьим ударом грома
Слушайте и смотрите!

Вот – первая жертва,
пара друзей-приятелей.
На арену с десятком подручных выходит Смерть…
Ночь стразы ножей
на платье себе припрятала,
Проводив души тех, кто покинул земную твердь.

И понеслась потеха!
В гибельной круговерти
Ночь насладится смехом,
Смерть насладится смертью.

Им по душе облава,
Каждой – своя охота:
Ночи нужная забава,
Смерть пришла на работу.

Утро – время прощаться,
мертвых считать и выживших.
Посошок – застарелый бензин вперемешку с дождём.
Стоп! Чьи голоса
о любви в полумраке слышатся?
«Попрощаться успеем – работу закончим, пойдём!»
Но голоса все ближе –
Так и тревожат душу.
«Надо помочь им выжить, -
Ночь поняла, - и слушать!»

«Боже, какая темень!» -
Смерть прохрипела глухо.
«Их не настало время –
Остановись, старуха!»

Ночь чёрным крылом
укрыла влюблённых бережно,
Провела лабиринтами улиц, уставших от сна.
Смерть скрыла улыбку:
«Ночь – девчонка по-прежнему…
А всего-то делов – опять наступила весна».

Всё переменится вскоре –
Снова пойдет охота.
Ночью городу горе –
Смерть идёт на работу.

Но иногда, для смеха,
Смерть отойдёт в сторонку:
«Ночи нужна потеха –
Пусть почудит девчонка!..»
 




 





 
 Роман ГРАЧЁВ
Альманах Миражистов
 
Тайна хрустящей горы

Глава 1. Подземный завтрак

В глубокой, густой темноте, под землёй, где не светит ни солнце, ни луна, раздавался странный звук.

Хруп... хруп... кра-ак!

Кто-то жевал что-то твёрдое-твёрдое.


Хрум! Дзынь! Пш-ш-ш...

В темноте сверкнула искра — короткая, как будто чиркнули спичкой. В её свете на мгновение показались чьи-то лапки, которые держали камень, и острые зубы, которые этот камень грызли.

— Опять базальт! — проворчал голосок. — Слишком много железа. Зубы потом звенят до самого вторника.

Кто же это мог быть? Кто живёт так глубоко под землёй и завтракает камнями, как другие едят яблоки?

Незнакомец снова чиркнул зубом о камень, и на этот раз искры хватило, чтобы рассмотреть его целиком. Представьте себе одуванчик, который превратился в зверька. Пушистый такой шарик. Как облако. Из этого облака пуха торчали огромные внимательные глаза и два белоснежных зуба, которые были крепче самого крепкого алмаза.

Его звали Камнеежка.

Он жил здесь очень давно и знал каждый камушек в своём подземном доме. Знал, какие камни хрустят, какие звенят, какие тёплые, а какие холодные и кислые. Камни-сосульки он грыз как леденцы, мелкую гальку щёлкал как семечки, а большие скалы были для него как корки хлеба.

Камнеежка был уверен: все камни на свете существуют только для того, чтобы он их ел.

Отбросив в сторону кусок базальта, он подкатился к огромному, гладкому камню. Это была самая важная подпорка в пещере, но Камнеежка видел в нём только свой обед.

— Так, — проворчал он, похлопывая лапками по гладкой стене, которая держала потолок. — Слишком ровный. Откушу-ка я краешек. Для порядка!

Камнеежка широко открыл рот и — ХРУСТЬ! — впился зубами в стену. Он зажмурился от удовольствия и проглотил кусок. Это было очень вкусно.

Его острые зубы ещё раз легко прошли сквозь камень, но в ту же секунду где-то высоко над головой раздался звук, который ему не понравился. Будто кто-то огромный начал ломать сухие ветки.

К-р-р-р-а-а-к…

Камнеежка замер. Прямо над его головой в потолке появилась чёрная трещина. Из неё посыпался песок, а следом… плетёная корзинка! Она упала прямо перед его носом.
Камнеежка посмотрел на корзинку, потом на трещину, которая увеличивалась прямо на глазах.

— Ой, — пискнул он и прижал ушки. — Кажется, этот кусок нельзя было трогать.
В этот момент земля задрожала. Сверху, из дыры, донёсся чей-то испуганный крик, и в пещеру с грохотом полетели обломки, палки и листья.

В глубине горы что-то дрогнуло, и из темноты сорвался огромный кусок скалы — прямо на Камнеежку…
________________________________________

Глава 2. Друзья в беде

Камнеежка подпрыгнул, сжался в комок и откатился в сторону. Ба-бах! Огромный камень рухнул ровно туда, где он только что стоял. Поднялось такое облако пыли, что пушистый зверёк стал похож на серый сугроб.

— Спасайтесь! — вдруг закричал кто-то в темноте. — Спасайтесь... сайтесь... айтесь!
Камнеежка вздрогнул. Это было Эхо. Обычно оно было ленивым и только дразнилось, но сейчас оно паниковало.

— Эхо, ты чего шумишь? — закашлялся Камнеежка, вытряхивая песок из ушей. — Видишь, я делом занят! Уворачиваюсь!

— Потолок… толок… олок! — завыло Эхо. — Потолок падает! Дуб падает! Всё падает... адает!

Камнеежка посмотрел вверх. Через огромную дыру в потолке он увидел корни Старого Дуба. Они висели в воздухе и дрожали. Дуб стоял на самой вершине горы, и теперь, когда Камнеежка съел важную подпорку, дерево начало проваливаться под землю.

— Ой-ой, — прошептал Камнеежка. — Если дерево упадёт, оно закроет мой дом навсегда. И я никогда больше не попробую тот вкусный мрамор в дальнем коридоре!

Надо было срочно вернуть подпорку.

Он схватил первый попавшийся валун и попытался подкатить его к дыре. Но камень был круглым, как арбуз. Он просто катился обратно. Камнеежка толкал его лапками, упирался пушистой спиной и даже пытался подтолкнуть носом.

Сверху снова бабахнуло. Из дыры полетел не просто песок, а целая куча веток, сухих листьев и… огромный резиновый сапог, который едва не наделся Камнеежке на голову.

Камнеежка подбежал к стене пещеры, схватил плоский обломок скалы и попытался поставить его вертикально. Потом сверху положил другой. Но камни были кривыми, кособокими и никак не хотели стоять ровно. Они с грохотом покатились по полу, едва не отдавив пушистику лапы.

— Всё рассыпается… пается… ается! — истошно вопило Эхо. Причём звук шёл откуда-то снизу, будто из глубокого колодца.

— Да почему ты так странно кричишь?! — рассердился Камнеежка, выплёвывая каменную крошку. — Ты меня отвлекаешь!

— Стены нет! — плакало Эхо. — Ты съел стену… тену… ену! Мне теперь не от чего отскакивать! Я падаю в яму! Помоги… моги… оги!

Это было ужасно. Мало того, что Дуб наверху трещал, так ещё и верное Эхо лишилось дома и кувыркалось где-то в пустоте. Камнеежка снова попытался сложить камни, но они не слушались и рассыпались в разные стороны. Ничего не получалось.

А сверху продолжали падать странные вещи. Вместе с ветками и листьями из дыры в потолке сыпались то мячик, то зонтик, то подушка. А потом прилетела большая яркая коробка с конструктором “Лего”. Она ударилась о валун, крышка соскочила, и по всей пещере с шумом рассыпались сотни разноцветных деталек. Красные, синие, зелёные, жёлтые пластиковые кубики с маленькими круглыми шипами сверху.

Один из кубиков отлетел прямо в лоб Камнеежке…
________________________________________

Глава 3. Камни с замочками

— Ай! — пискнул Камнеежка и потёр лоб лапкой. — Это ещё что за невкусный сухарь?

Он поднял кубик, покрутил его. Рядом упал другой. Камнеежка случайно прижал их друг к другу… ЩЁЛК! Кубики соединились. Так крепко, что не разорвать!

Камнеежка удивлённо моргнул своими огромными глазами. Он соединил ещё два кубика. Снова щёлк! Они стояли ровно и не думали падать.

— Эхо! — радостно закричал пушистик. — Смотри! Люди наверху придумали камни с замочками! Они не рассыпаются!

— Не рассыпаются... аются... ух ты-ы! — донеслось из ямы.

Камнеежка посмотрел на свои лапки, потом на зубы, которые были крепче алмаза. Пластиковые кубики были слишком малы, чтобы удержать гору. Но ведь он может сделать такие же, только из настоящей скалы!

Камнеежка подскочил к огромному обломку гранита. Раньше он бы просто съел его. Но сейчас он широко открыл рот, и зубы заработали, как быстрая, точная пила.

Вжик-вжик! Хруп! Клик!

Искры полетели во все стороны, освещая темноту. Пыль поднялась столбом. Камнеежка выгрызал на камнях ровные выступы и круглые пазы — точь-в-точь как на детальках из коробки. Лапки мелькали, зубы стучали, и один за другим появлялись огромные, крепкие каменные кубики.

Он начал собирать новую подпорку из каменного конструктора. Первый блок, второй, третий…

КЛАНГ! КЛАНГ! — звучно защёлкивались каменные замки.

Стена росла с невероятной скоростью. Она поднималась всё выше прямо к дрожащим корням Старого Дуба.

— Выше! — кричало Эхо, которое от радости уже поднималось обратно из колодца. — Ещё один! Подпирай... рай!

Остался последний, самый верхний кубик. Камнеежка выточил его, взобрался на вершину своей постройки и поднял тяжеленный блок над головой.

И тут гора ухнула. Свод пещеры начал опускаться вниз, и Камнеежка понял, что времени почти не осталось.

— Не успеешь! — в ужасе выдохнуло Эхо. — Беги... еги... ги!

Но Камнеежка не собирался бежать. В этом маленьком пушистом теле вдруг проснулась такая упрямая сила, какой не было ни у одной скалы. Он зажмурился, упёрся задними лапками в каменную кладку, изо всех сил толкнул финальный блок вверх и... забил его головой, как молотком!

КЛАНГ-БАБАХ!

Камень встал на место. И в ту же секунду страшный скрип прекратился. Земля замерла. Потолок упёрся в новенькую, ровную и крепкую каменную стену.

Наступила тишина. А потом из дыры в потолке пробился тонкий, тёплый луч солнца. Наверху, на самой вершине горы, Старый Дуб расправил свои листья. Он больше не падал.

Камнеежка сидел на вершине своей каменной башни-конструктора. Из-за белой пыли он был похож на круглый сахарный пончик. Он смешно чихнул, встряхнулся, и вокруг него поднялось целое облако.

— Получилось! — устало прошептал пушистик.

— Получилось... чилось... ура-а-а! — весело закричало Эхо, прыгая от радости по новой, гладкой стене.

Камнеежка посмотрел на свои лапки, потом на спасённое дерево. Он выплюнул маленькую каменную крошку и улыбнулся. Оказывается, создавать и строить было гораздо интереснее, чем просто портить и есть.

А в плетёной корзинке, которая выпала из трещины, Камнеежка нашёл несколько желудей Старого Дуба. Он осторожно положил их у корней и впервые в жизни не попробовал на зуб.

Теперь Камнеежка знал: сила бывает разной. Одной силой можно прогрызть стену и устроить беду. А другой — построить опору, спасти друга и удержать целый дуб. Важно только вовремя понять, куда направить свою силу.

И если вы когда-нибудь услышите в горах странный хруст — знайте, это кто-то маленький и очень пушистый делает мир чуточку крепче.
Посёлок МИНИНО,
Красноярского края
 

 
 
Максимилиан ВОЛОШИН
Альманах Миражистов

 


1.    

Максимилиан Волошин. ШУТОЧНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (Сб. ПАРАЛИПОМЕНОН)


НА СЕБЯ

Когда стихи я сочиняю,
Не знаю, чем мне их начать.
Когда начну, тогда не знаю,
Чем эти мне стихи кончать.

1891

К Л. Л<ЯМИНОЙ>


Низойди, о вдохновенье,
Ты сегодня на меня!
Слушай, Люба, мое пенье –
Я пою лишь для тебя!
Хорошо ли посвященье?
Похвалишь ли ты меня?

21 мая <1891>


ОВЕЧКА

(к Д. А.)

Что головку опустила,
Черноглазая овечка?
Что ты смотришь так уныло?
Что не вымолвишь словечка?
Или, может, полюбила
Ты кого-нибудь другого?
Что ты глазки опустила?
Я не сделаю дурного!
Хоть одно скажи словечко!
Перестань меня томить!
И тебя, мое сердечко,
Буду я всегда любить!

1891


ПИСЬМО В СТИХАХ ЗВОЛИНСКОМУ

Я пишу тебе, Зволинский,
И пишу тебе стихами.
Но о чем же мне писать-то?
Это, право, я не знаю.
Получив твое посланье,
Я прочел его сейчас же.
Правда, ведь оно не длинно –
Ну да Бог с тобой, мой милый.
Ты мне пишешь, что желал бы
Знать все то, что в это время,
Как с тобой я не видался,
Написал и сочинил я.
Написал я очень мало
И почти не сочинял я:
Есть лишь несколько отрывков
Неоконченных творений.
Ну да разве это дело?
Все равно, что ничего ведь!
Начал вот, от скуки ради,
Я к тебе мое посланье.
Пишу прямо набело я –
Ничего, кажись, выходит.
Пишу белыми стихами,
То есть попросту размером
И без рифмы сладкозвучной.
Это, я клянусь Зевесом,
Легче рифменных тех виршей,
Что писал тебе я раньше,
Легкий стих вот так и льется
Обольстительным напевом
Без помарок и преграды.
Я тебе здесь написал вот
Почти целых две страницы,
Не ломая ни минуты
Головы над трудной рифмой.
И позволь тебе заметить:
Повозившись так немножко,
Можешь ты писать, как прозой!
Вот недавно перевел я
Таковым стихом, как этот,
Одну греческую надпись,
То есть вольным переводом,
Своего прибавив много.
И теперь, если ты хочешь,
Я ее скажу до слова:
«Расскажи, о странник, Спарте,
Что мы здесь легли костями,
Но себя не посрамили,
Не нарушили законов.
Возвести, что 300 греков
Тут сражались за свободу
Против трех мильонов персов
И что мы как львы сражались.
Почти все в неравной битве
Все погибли за свободу,
Прославляя Леонида,
Вождя храброго спартанцев».
Как находишь эту надпись –
Иль хорошей иль плохою?
Напиши мне в понедельник,
Буду ждать я с нетерпеньем
Твоего письма другого.
Я боюсь, что ты как критик,
Уважающий цензуру,
Рифму любящий душою,
Разразишься не на шутку
На посланье мое громом.
Да и правда: что за дерзость
Вдруг писать – писать без рифмы!
Это просто преступленье!!
Не сердись, мой критик строгий:
Сам Гомер, отец поэтов,
Он одним писал размером –
Тем гекзаметром священным,
Что доныне все поэты
Перед ним благоговеют.
И Пиндар, который в песнях
Победителей на играх
Олимпийских незабвенных
Воспевал, и тот размером
Лишь одним, без легкой рифмы
Написал свои все оды.
И Гораций, и Овидий,
И другие все поэты –
И эллинские и Рима –
Свои чудные посланья,
Свои чудные поэмы
Все писали лишь размером.
И ты видишь, критик строгий,
Что я прав перед тобою
Чисто как агнец невинный...
Ну, об рифме-то довольно.
В другой раз, пожалуй, больше
Напишу тебе, мой милый,
А теперь пока довольно:
Умолкаю, написавши
Сто-стиховое посланье.
До свидания, мой критик,
Мой вельможный пан Зволинский.
Остаюсь тебе покорный,
Муз воспитанник примерный
Кириенко – Шут – Волошин,
Как зовет меня наш Кузя.

<Сентябрь 1891>



НА Н. С<АБАНИ>НА


Алла велик! Чрез Магомета
Он древле чудо совершил:
Собаке дал сан человека
И даром слова оделил.
Сей род Сабаниных все жив поныне,
Живет он, как и прежде жил.
И хоть один из них и учится латыни,
Но все собачьи он привычки сохранил.

<До 21 сентября 1891>



* * *

«Толстой! На что ж это похоже?
Он еретик-с – ну, вот и все.
С своим Евангельем суется тоже...
Ну, вот-с и больше ничего.
Извольте-ка-с урок ответить,
Да вашу книжечку-с пожалуйте сюда.
Мне надо вам кой-что отметить.
Наш будущий урок когда?
Да! Послезавтра. Завтра воскресенье...
Вам надо было бы поболее задать.
Ведь все равно, с практической-то точки зренья,
Вы целый день-то будете гулять».

Январь 1892


* * *

Сколько мыслей, сколько дум
Осаждают бедный ум;
Сколько пламенных идей
Рвутся к выходу скорей.
Но в душе померкнул свет,
И сказать их силы нет,
Всюду ужас, мрак и страх,
Силы нет в моих словах.
Их нельзя в словах сказать,
Невозможно удержать.
А они сильней, сильней
Рвутся к выходу скорей.
От вопросов, мыслей, дум
Ослабел несчастный ум.

14 мая 1894



* * *

А. М. П<етров>ой


Я знал фиалочку. Она
В тени дерев могучих
В приятном обществе цвела
Репейников колючих.
И два репейника пред ней
Душой благоговели,
Старались быть всегда нежней
И в глубине скорбели.
Но наша фьялочка, увы!
Их чувств не понимала,
Она не ведала любви
И тихо увядала.

17 мая 1895
Феодосия

* * *

«Amicus homo, qui non fleret?»

Наступает страшный час
Алексеевской эмульсии.
У Фиалочки тотчас
Начались конвульсии.
Закусивши хлебной коркой
Тут эмульсию с касторкой,
Закричала: «Брат мой Орька!
Как мне горько! Как мне горько!»
А репейники вдвоем
Корчатся в волнении,
Поднимается содом
И столпотворение.
Обозвав репейник чушкой,
Размахнулась Фьялка кружкой,
В лоб репейнику пустила
И затем проговорила:
«Жизнь земная мне постыла!
Убирайтесь вон, пока
Не намяла вам бока!»
И пошли колючки прочь
И проплакали всю ночь.

17 мая 1895
Феодосия

* * *

Не высок, не толст, не тонок,
Холост, средних лет,
Вид приятен, голос звонок,
Хорошо одет.
У него в руках все бьется,
Он любитель клякс –
И поэтому зовется
«Ах, мой милый Макс».

<1896-1897>

* * *
Как ты внимательна была,
Как это вышло мило!
Ты с Лерой к Харченке зашла,
Бумагу мне купила.
Затем пришла домой, и вот
Писать письмо мне стала,
А у Дурантевских ворот
Собака завывала.
Звучал недобрым этот вой...
(Тьфу, черт!! Простите – клякса.
Где ж промокашка?!!)... Пред тобой
Носился образ Макса...
И вой был вещим, может быть,
Огня ведь нет без дыму:
Как этот пес, готов я взвыть
С тоски моей по Крыму.
Густав Антоныч уж больной,
Я буду болен тоже,
Моя тоска, как этот вой,
Изобразится в роже.
(Хотел, как видите, сострить,
Да вышло очень скверно).
Пора в редакцию спешить –
Меня уж ждут там, верно...
Иду по улице – весна,
В шинели зимней жарко,
Зато вверху лазурь видна
И солнце светит ярко.
Уж тает снег, журчит ручей,
Каменья обнажая,
Где тени нет, там уж видней
Под снегом мостовая.
Весна! У всех мужчин штаны
Подвернуты от грязи...

<Начало марта 1898
Москва>

* * *
Пред экзаменом он до полночи сидел,
Извивалися строки, как змеи.
Гимн весенний над ним из окошка звенел,
Кто<-то> бледный над ним наклонялся и пел,
А вокруг становилось темнее.
И в туман расплывались страницы пред ним,
Голова на тетрадь опустилась.
То, чего он не знал, встало сном золотым,
А что знал – то совсем позабылось.
И пугливой мечтой в вещий сон погружен,
Видит он римо-греческий сон:
Птицы грецкие песни поют как на смех,
И в полях зацветает гречиха,
И в саду распускается грецкий орех,
И на грех, позабыв прародительский грех,
Грек на солнышке греется тихо.
«;;;;;;» распевает в саду соловей,
«;;;;; ;;;» откликаются розы,
«;;;;;» слышно в чаще зеленых ветвей,
Почему-то вдали заблестел Вей-хай-Вей,
А над ним все Эротовы грезы.
В атмосфере склонений, как древний архонт,
Выступают спряженья яснее,
И гекзаметром волны идут через Понт,
И Платон, Геродот, Демосфен, Ксенофонт,
И девятая песнь Одиссеи!
Вот Горация слышен каданс золотой,
Расцветают в полях герундивы,
И суп<и>ны уж дышат теплом и весной,
И периодов звучных извивы!
«O quo usquem! – звучит (замерла агора),
Tandem tu, негодяй Катилина,
Abuter' patientia?!»...
                – «Барин! пора
Уж вставать вам!» – кричит Акулина.

<Начало апреля 1898
Москва>

* * *

Уж я юрист второго курса!
Корабль учености моей
Не изменил прямого курса,
Пройдя средь мелей и зыбей
Из обязательств, сервитутов,
Объектов, норм, обычных прав,
И государственных статутов.
Теперь, все рифы миновав,
И торжествующий победу
Стремится гордо он на юг...
Я еду! еду!! еду!!! еду!!!!
Я еду к Вам, мой старый друг!
В четверг я выеду с курьерским,
В субботу буду – со своей
Улыбкой вечной, тоном дерзким...
Готовьте рыбий хвост скорей!
Но встреч торжественных не надо:
Оркестр прошу не приглашать
И не устраивать парада.
Цветов не стоит покупать:
Я к Вам инкогнито явлюся.
Ваш гнев представить я могу
При виде гривы... Но клянуся,
Что гривы я не обстригу!

13 мая 1898
Москва

* * *
«Bova maxima» Вас провожала
И почтила отъезд Ваш слезой,
А Зюзюка полсуток рыдала
Перед тем, как уехать самой.
Сам Пешковский своею особой
Захотел Вас придти проводить:
Удостоились чести особой –
Он не очень-то любит ходить,
Когда нужно ему заниматься,
Когда физикой он увлечен,
Когда начал пред ним выясняться
Уже третий Ньютонов закон.
Макс хоть с виду веселым казался
И стихами Ваш путь устилал,
Но и он под конец разрыдался,
Когда поезд уехал... (соврал).
Даже Яша (не чудо ли, право?)
Умудрился стихи написать.
И когда! Когда римское право
Ему надобно было читать.
Словом, каждый по силам старался
Облегчить ваш отъезд из Москвы...
Поезд свистнул и быстро умчался.
Совершилось: уехали Вы.
На платформе пустой оставались
Только Макс да Пешковский вдвоем,
Они грустными оба казались.
А Пешковский сказал: «Ну, пойдем».
И пошли мы по улицам дальним,
На пустую квартиру пришли.
И, окинувши взором печальным,
Там лишь две только вещи нашли:
Лампу с розгой. И лампу ту медную
Макс к горячему сердцу прижал,
А Пешковский пред розгою бедною
Удивился, подумал, но взял.

<Середина декабря 1898
Москва>

* * *
Что вы, песни мои, над душою моей
Так пугливо и ласково вьетесь?
И, сплетясь с вереницами светлых теней,
С тихой музыкой к сердцу несетесь?
Стойте, песни мои! Залезайте в тетрадь,
Станьте смирно и ждите до сроку:
Буду вас по редакциям я рассылать,
А редакции станут в ответ высылать
Пятьалтынный за каждую строку...

18 марта 1899
Феодосия

СЕРЕНАДА

Посвящается m-me Ликирики Тартарен,
вдове известн<ого> франц<узского>
путешественника


Слышишь ли ты мои дикие крики,
Радость моя, Ликирики?!
Верь – то не сам я ночною порою
Мрак всколебал над змеистой рекою:
Ревность в могучей груди взбушевалась!
Песня во мраке прыжками помчалась,
Как кенгуру по безбрежным раздольям
Мчит, настигаем свистящим дрекольем.
Слышишь ли ты мои дикие крики,
Радость моя, Ликирики?
Белый тут был – он звался Тартареном,
Он надевал полосатые брюки,
Он целовал твои черные руки!
О, как я бил его гулким поленом!!
Гулким поленом об спину крутую!
Нынче я снова соперника чую.
Вот почему эти дикие крики
Слышит моя Ликирики.

__________

Слушай! Твой друг постоянен и верен,
Новых измен я сносить не намерен.
С взглядом шакала и с сердцем орлиным
Буду один я твоим властелином.
Но чтобы ты никому не досталась,
Чтобы навеки моею осталась,
Не обращая вниманья на крики,
Съем я тебя, Ликирики!

23 марта 1899
Феодосия



* * *
Я ехал в Европу, и сердце мое
Смеялось, и билось, и пело.
Направо, налево, назад и вперед
Большое болото синело.
На самой границе стоял часовой –
Австриец усатый и бравый.
Ус левый указывал путь на восток,
На запад указывал правый.
Как все изменилось! Как будто и здесь
Тянулось все то же болото,
Но раньше на нем ничего не росло,
А только щетинилось что-то.
А здесь оно сразу оделось травой,
Повсюду проходят канавки,
Лесок зеленеет, желтеют стога,
И кролики скачут по травке.
И сразу двенадцать томительных дней
Из жизни куда-то пропало:
Там было восьмое число сентября –
Здесь сразу двадцатое стало.
И не было жаль мне потерянных дней,
Я только боялся другого:
Вернувшись в Россию в положенный срок,
Найти на границе их снова.

Вагон железной дороги
<Около 14 января 1900
По пути в Москву>



НОЧЬ В КОЛИЗЕЕ

Посвящается
Его сиятельству кн. И.

Спит великан Колизей,
Смотрится месяц в окошки.
Тихо меж черных камней
Крадутся черные кошки.
Это потомки пантер,
Скушавших столько народу
Всем христианам в пример,
Черни голодной в угоду.
Всюду меж черных камней
Черные ходы. Бывало
В мраке зловещих ночей
Сколько здесь львов завывало!!
Тихо... Подохли все львы,
Смотрится месяц в окошки.
Смутно чернея средь тьмы,
Крадутся черные кошки...

Колизей. <Рим>
12 часов ночи 15 июля
<1900>

* * *


Душно в городе! Как только
Снег растает под лучами, –
Закажу себе ботинки
С двухдюймовыми гвоздями,
Приготовлю «Lederhosen»,
Альпеншток с крюком из рога,
«Ruckensak» себе достану,
Колбасы возьму немного.
И лишь первый луч заглянет
В запыленное оконце –
Набекрень надену шляпу,
Порыжелую от солнца.
И пойду себе я в горы
С неизменным красным гидом,
Поражая и пугая
Всех прохожих диким видом.
Побегут за мной мальчишки
Восхищенною толпою
(Я люблю быть популярным,
От читателей не скрою).
А когда, минуя город,
Я один останусь в поле,
А кругом засвищут птицы,
Запоют ручьи на воле,
Затяну я тоже песню,
Откликаясь птичкам дальним,
Хоть отнюдь не обладаю
Я талантом музыкальным,
Хоть ни разу верной ноты
Я не взял... Но вот привычка:
Если я один останусь,
То пою всегда, как птичка.

7 января 1901
Ташкент

* * *
Поздно утром в час полдневный
Спал я в комнате своей.
Вдруг раздался голос гневный,
Стук ужасный, крик плачевный –
Будто кто-то заметался у моих дверей.
Ясно помню ожиданье,
Солнца яркое сиянье,
На бензинке бормотанье закипающей воды...
И промолвил голос грозно:
«Стыдно, стыдно спать так поздно,
Когда обе встали мы!
Наши кофты не дошиты,
Рукава у них не вшиты,
Не разрезаны холсты.
Мы сердиты до экстаза,
Киселев уж был два раза –
И вставайте тоже вы!»
Я проснулся, встрепенулся,
Потянулся, заворчал;
Шевельнулось в сердце что-то,
«Уходите вы в болото!» –
Чуть я было не сказал.
После было умыванье,
Умывальника журчанье,
После – чаю разливанье,
Бесконечное ворчанье,
В магазинах разных шлянье,
Всевозможные страданья
Предотъездной суетни:
То кистей исчезновенье,
То нежданное явленье
Надоедливых гостей,
Чья-то кофта в нафталине –
Все тонуло, как в трясине,
В этом хаосе вещей.
«Я собраться не успею,
Не поеду в Пиренеи,
К Балеарским островам.
Удеру от вас на полюс
И в Норвегии устроюсь
И останусь летом там».
Полтора часа осталось,
Все скатилось, замешалось,
Ошалели сразу все.
Киселев над ниткой тщится,
В вихре бешеном кружится
Белка – белка в колесе.
Ранцев быстрое вязанье,
Экипажа ожиданье,
Страшно тихая езда;
В кассе спор о Тарасконе...
Наконец – сидим в вагоне,
На окошке Календа.

В вагоне 7 июня <1901>
утром, подъезжая к Foix



* * *


Лизавета Николавна
Искус выдержала славно –
И в своих больших ботинках
Вверх всползла на четвереньках.
Лизавета же Сергевна
Отнеслася к горам гневно:
Чуть не с самого начала
Застонала, заворчала,
Вся в кровавых пятнах стала,
Застонала, заскрипела
И на камень злобно села.
Я ж, свершивши восхожденье,
Ощутил вдруг вдохновенье,
Стилограф скорей достал
И все это написал.
Но по просьбе Киселева
Прибавляю еще слово:
Он ходил, сопел, молчал
И пейзажи гор писал.
Без крючков, гвоздей и палок
Лезли мы на кряжи гор,
Чтоб, поднявшись выше галок,
Любоваться на простор.
Полны детской, чистой веры,
Что в горах найдем пещеры.
Но, пока мы кверху лезли,
Те коварно вдруг исчезли.

<8 июня 1901
Пиренеи>

* * 8

Мелкий дождь и туман застилают мой путь;
Онемил себе правую руку.
«Ах, испанский ямщик, разгони как-нибудь
Ты мою неотвязную скуку!
Был разбойником ты – признавайся-ка, брат,
И не чужд был движеньям карлизма?»
«Что вы, барин! Ведь я социал-демократ
И горячий поклонник марксизма.
Вон у Вас под сиденьем лежит "Капитал" –
Мы ведь тоже пустились в науку»...
«Ну, довольно, довольно, ямщик, разогнал
Ты мою неотвязную скуку!»

<Между 15 и 18 июня 1901
Вальдемоза>



* * *
Марья Львовна! Я глубоко
перед Вами извиняюсь,
что, не выучив урока,
на урок к Вам не являюсь.
Дело в том, что – редкий случай
при всегдашней неохоте:
чую я призыв могучий
к свежей творческой работе.
Потому ль я нынче в духе,
что поэмы Гейне «К Мухе»,
как Апухтинские «Мухи»,
мне мешали ночью спать?
Иль в лице у «Бяки-Мухи»
грациозных линий Мухи
ясно вспомнилась печать?
В библи;теку иду я
кончить «Письма об Андорре»,
эту длинную статью я
принесу к Вам, верно, вскоре
и прочту, никем не прошен.
До свиданья. Макс Волошин.

28 февраля 1902
Париж


* * *
Седовласы, желтороты –
Все равно мы обормоты!
Босоножки, босяки,
Кошкодавы, рифмоплеты,
Живописцы, живоглоты,
Нам хитоны и венки!
От утра до поздней ночи
Мы орем, что хватит мочи,
В честь правительницы Пра:
Эвое! Гип-гип! Ура!

Стройтесь в роты, обормоты,
Без труда и без заботы
Утра, дни и вечера
Мы кишим... С утра до ночи
И от ночи до утра
Нами мудро правит Пра!
Эвое! Гип-гип! Ура!

Обормотник свой упорный
Пра с утра тропой дозорной
Оглядит и обойдет.
Ею от других отличен
И почтен и возвеличен
Будет добрый обормот.
Обормот же непокорный
Полетит от гнева Пра
В тарары-тарара...
Эвое! Гип-гип! Ура!

<1911>



СОНЕТЫ О КОКТЕБЕЛЕ
1

УТРО

Чуть свет, Андрей приносит из деревни
Для кофе хлеб. Затем выходит Пра
И варит молоко, ярясь с утра
И с солнцем становясь к полудню гневней.

Все спят еще, а Макс в одежде древней
Стучится в двери и кричит: «Пора!»,
Рассказывает сон сестре сестра,
И тухнет самовар, урча напевней.

Марина спит и видит вздор во сне.
А «Dame de pique» – уж на посту в окне.
Меж тем как наверху – мудрец чердачный,

Друг Тобика, предчувствием объят, –
Встревоженный, решительный и мрачный,
Исследует открытый в хлебе яд.


2

ОБЕД

Горчица, хлеб, солдатская похлебка,
Баран под соусом, битки, салат,
И после чай. «Ах, если б шоколад!» –
С куском во рту вздыхает Лиля робко.

Кидают кость; грызет Гайтана Тобка;
Мяучит кот; толкает брата брат...
И Миша с чердака – из рая в ад –
Заглянет в дверь и выскочит, как пробка.

– Опять уплыл недоенным дельфин?
– Сережа! Ты не принял свой фетин...
Сереже лень. Он отвечает: «Поздно».

Идет убогих сладостей дележ.
Все жадно ждут, лишь Максу невтерпеж.
И медлит Пра, на сына глядя грозно.


3

ПЛАСТИКА

Пра, Лиля, Макс, Сергей и близнецы
Берут урок пластического танца.
На них глядят два хмурых оборванца,
Андрей, Гаврила, Марья и жильцы.

Песок и пыль летят во все концы,
Зарделась Вера пламенем румянца,
И бивол-Макс, принявший вид испанца,
Стяжал в толпе за грацию венцы.

Сергей – скептичен, Пра – сурова, Лиля,
Природной скромности не пересиля,
«Ведь я мила?» – допрашивает всех.

И, утомясь показывать примеры,
Теряет Вера шпильки. Общий смех.
Следокопыт же крадет книжку Веры.


4

ФРАНЦУЗ

Француз – Жулье, но все ж попал впросак.
Чтоб отучить влюбленного француза,
Решилась Лиля на позор союза:
Макс – Лилии муж: поэт, танцор и маг.

Ах! сердца русской не понять никак:
Ведь русский муж – тяжелая обуза.
Не снес Жулье надежд разбитых груза:
«J'irai p;rir tout seul ; Kavardak!»

Все в честь Жулья городят вздор на вздоре.
Макс с Верою в одеждах лезут в море.
Жулье молчит и мрачно крутит ус.

А ночью Лиля будит Веру: «Вера,
Ведь раз я замужем, он, как француз,
Еще останется? Для адюльтера?»


5
ПРА

Я Пра из Прей. Вся жизнь моя есть пря.
Я, неусыпная, слежу за домом.
Оглушена немолкнущим содомом,
Кормлю стада голодного зверья.

Мечась весь день, и жаря, и варя,
Варюсь сама в котле, давно знакомом.
Я Марье раскроила череп ломом
И выгнала жильцов, живущих зря.

Варить борщи и ставить самовары –
Мне, тридцать лет носящей шаровары, –
И клясть кухарок? – Нет! Благодарю!

Когда же все пред Прою распростерты,
Откинув гриву, гордо я курю,
Стряхая пепл на рыжие ботфорты.


6
МИША

Я с чердака за домом наблюдаю:
Кто вышел, кто пришел, кто встал поздней.
И, с беспокойством думая о ней,
Я черных глаз, бледнея, избегаю.

Мы не встречаемся. И выйти к чаю
Не смею я. И, что всего странней,
Что радости прожитых рядом дней
Я черным знаком в сердце отмечаю.

Волнует чувства розовый капот,
Волнует думы сладко-лживый рот.
Не счесть ее давно-отцветших весен.

На мне полынь, как горький талисман.
Но мне в любви нескромный взгляд несносен,
И я от всех скрываю свой роман.
7

ТОБИК

Я фокстерьер по роду, но батар.
Я думаю, во мне есть кровь гасконца.
Я куплен был всего за полчервонца,
Но кто оценит мой собачий жар?

Всю прелесть битв, всю ярость наших свар,
Во тьме ночей, при ярком свете солнца,
Видал лишь он – глядящий из оконца
Мой царь, мой бог – колдун чердачных чар.

Я с ним живу еще не больше году.
Я для него кидаюсь смело в воду.
Он худ, он рыж, он властен, он умен.

Его глаза горят во тьме, как радий.
Я горд, когда испытывает он
На мне эффект своих противоядий.


8

ГАЙДАН

Я их узнал, гуляя вместе с ними.
Их было много. Я же шел с одной.
Она одна спала в пыли со мной.
И я не знал, какое дать ей имя.

Она похожа лохмами своими
На наших женщин. Ночью под луной
Я выл о ней, кусал матрац сенной
И чуял след ее в табачном дыме.

Я не для всех вполне желанный гость.
Один из псов, когда кидают кость,
Залог любви за пищу принимает.

Мне желтый зрак во мраке Богом дан.
Я тот, кто бдит, я тот, кто в полночь лает,
Я черный бес, а имя мне – Гайдан.

<Май 1911
Коктебель>



* * *

Шоссе... Индийский телеграф,
Екатерининские версты.
И разноцветны, разношерстны
Поля осенних бурых трав.
Взметая едкой пыли виры,
Летит тяжелый автобус,
Как нити порванные бус,
Внутри трясутся пассажиры.
От сочетаний разных тряск
Спиною бьешься о пол, о кол,
И осей визг, железа лязг,
И треск, и блеск, и дребезг стекол.
Летим в огне и в облаках,
Влекомы силой сатанинской,
И на опаснейших местах
Смятенных обормотов страх
Смиряет добрый Рогозинский.

<1912
Коктебель>


СЕРЕНЬКИЙ ДЕНЕК

                И. Г. Эренбургу

Грязную тучу тошнило над городом.
Шмыгали ноги. Чмокали шины.
Шоферы ругались, переезжая прохожих.
Сгнивший покойник с соседнего кладбища,
Во фраке, с облезшими пальцами,
Отнял у девочки куклу. Плакала девочка.
Святая привратница отхожего места
Варила для ангелов суп из старых газет:
      «Цып, цып, цып, херувимчики...
      Цып, цып, цып, серафимчики...
      Брысь ты, архангел проклятый,
      Ишь, отдавил серафиму
      Хвостик копытищем...»
А на запасных путях
Старый глухой паровоз
Кормил жаркой чугунною грудью
Младенца-бога.
В яслях лежала блудница и плакала.
А тощий аскет на сносях,
Волосатый, небритый и смрадный,
В райской гостиной, где пахло
Духами и дамскою плотью,
Ругался черными словами,
Сражаясь из последних сил
С голой Валлотоновой бабой
И со скорпионом,
Ухватившим серебряной лапкою сахар.
Нос в монокле, писавший стихи,
Был сораспят аскету,
И пах сочувственно
Пачулями и собственным полом.
Медведь в телесном трико кувыркался.
Райские барышни
Пили чай и были растроганы.

А за зеркальным окном
Сгнивший покойник во фраке,
Блудница из яслей,
Бог паровозный
И Божья Матерь,
Грустно меся ногами навозную жижу,
Шли на запад
К желтой, сусальной звезде,
Плясавшей на небе.

10 декабря 1915
Париж



* * *

Из Крокодилы с Дейшей
Не Дейша ль будет злейшей?
      Чуть что не так –
Проглотит натощак...

У Дейши руки цепки,
У Дейши зубы крепки.
      Не взять нам в толк:
Ты бабушка иль волк?

Июнь 1917
Коктебель



ТАТИДА

(Надпись к портрету)


Безумной, маленькой и смелой
В ваш мир с Луны упала я,
Чтоб мчаться кошкой угорелой
По коридорам бытия.

12 октября 1918



* * *

Вышел незваным, пришел я непрошеным,
Мир прохожу я в бреду и во сне...
О, как приятно быть Максом Волошиным –
                Мне!

<Лето 1923
Коктебель>



* * *

Анчутке


За то, что ты блюла устав законов
И стопы книг на полках и в шкафах;
За то, что делала «Наполеонов»
На тезоименитных торжествах;
За то, что ты устраивала сборы
На желтый «гроб», на новые заборы
И, всех волошинцев объединив,
Ты возглавляла дачный коллектив;
За то, что ты присутствовала скромно
На всех попойках и вносила пай
И – трезвая – была сестрой приемной
Упившимся бурдою невзначай;
За то, что ты ходила за больными
Поэтами, щенками... и за то,
Что, утаив пророческое имя,
Нимб святости скрывала под пальто;
За то, что соглашалась выйти замуж
За жуткого ветеринара ты,
За то, что как-то признавалась нам уж,
Что хромота есть признак красоты;
За то, что с осиянными очами
От Белого ты не спала ночами,
В душе качая звездную метель;
За то, что ты была для всех – АНЧУТКОЙ,
Растрепанной, нелепою и чуткой, –
Тебя благословляет Коктебель!

1 сентября 1924
Коктебель



МИСТЕРУ ХЬЮ

Е. С. Кругликовой


Хорошо, когда мы духом юны,
Хоть полвека на земле цветем,
И дрожат серебряные струны
В волосах и в сердце молодом.

Мир любить, веселием согретый,
Вольных гор синеющий уют
И чертить немые силуэты –
Беглый след несущихся минут.

Знать лишь то, что истинно и вечно,
Красотою мерить жизнь свою
И над жизнью танцевать беспечно,
Как изящный мистер Хью.

9 сентября 1926
Коктебель



* * *

На берегах Эгейских вод
Белье стирала Навзикая.
Над Одиссеем небосвод
Вращался, звездами мерцая.
Эфир огнями проницая,
Поток срывался Персеид.
И, прах о небо зажигая,
Не остывал аэролит.

Я падал в бездны. Мой полет
Насквозь, от края и до края,
Алмазом резал синий лед,
Пространство ночи раздирая.
Денница – жег миры тогда я,
Сам пеплом собственным повит,
Но, стужу звездную пронзая,
Не остывал аэролит.

Из века в век, из рода в род, –
Лафоргов вальс планет сбивая,
Сперматозоиды фокстрот
Танцуют, в гроте нимф сверкая.
И Афродита площадная
Тела качает, дух щемит,
Чтоб, вечность оплодотворяя,
Не остывал аэролит.

Поэт, упавший к нам из рая,
Ты спишь под гнетом звездных плит,
Чтоб, в землю семя зарывая,
Не остывал аэролит.

<Август 1928
Коктебель>
 
 
 
ССЫЛКИ НА АЛЬМАНАХИ ДООСОВ И МИРАЖИСТОВ
Читайте в цвете на старом ЛИТСОВЕТЕ!
Пощёчина Общественной Безвкусице 182 Kb Сборник Быль ПОЩЁЧИНА ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗВКУСИЦЕ ЛИТЕРАТУРНАЯ СЕНСАЦИЯ из Красноярска! Вышла в свет «ПОЩЁЧИНА ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗВКУСИЦЕ» Сто лет спустя после «Пощёчины общественному вкусу»! Группа «ДООС» и «МИРАЖИСТЫ» под одной обложкой. Константин КЕДРОВ, Николай ЕРЁМИН, Марина САВВИНЫХ, Евгений МАМОНТОВ,Елена КАЦЮБА, Маргарита АЛЬ, Ольга ГУЛЯЕВА. Читайте в библиотеках Москвы, Санкт-Петербурга, Красноярска! Спрашивайте у авторов!
06.09.15 07:07

45-тка ВАМ new
КАЙФ new
КАЙФ в русском ПЕН центре https://penrus.ru/2020/01/17/literaturnoe-sobytie/
СОЛО на РОЯЛЕ
СОЛО НА РЕИНКАРНАЦИЯ
Форма: КОЛОБОК-ВАМ
Внуки Ра
Любящие Ерёмина, ВАМ
Форма: Очерк ТАЙМ-АУТ

КРУТНЯК
СЕМЕРИНКА -ВАМ
АВЕРС и РЕВЕРС

ТОЧКИ над Ё
ЗЕЛО
РОГ ИЗОБИЛИЯ  БОМОНД

ВНЕ КОНКУРСОВ И КОНКУРЕНЦИЙ


КаТаВаСиЯ

КАСТРЮЛЯ и ЗВЕЗДА, или АМФОРА НОВОГО СМЫСЛА  ЛАУРЕАТЫ ЕРЁМИНСКОЙ ПРЕМИИ


СИБИРСКАЯ

СЧАСТЛИВАЯ


АЛЬМАНАХ ЕБЖ "Если Буду Жив"

5-й УГОЛ 4-го




 
               

 
Альманах Миражистов
   ИЗ ГЛУБИНЫ КОЛОДЦА
Альманах Миражистов

Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ, Николай ЕРЁМИН,
Виталий ОВЧАРЕНКО, Роман ГРАЧЁВ,
Максимидтан ВОЛОШИН
Альманах Миражистов

 
КрасноярсК
2024
  Автор бренда МИРАЖИСТЫ
Николай Николаевич Ерёмин - составитель альманаха
Красноярск, телефон 8 950 401 301 7  nikolaier@mail.ru