Анатомия Страстей. Вертикаль

Поэма в шести главах

 I. Чистый четверг. Натюрморт с тринадцатью

Вечер — это когда пространство съедает свет.
Тринадцать теней за столом, где мебели нет,
кроме скорби, впаянной в дерево. Хлеб — как плоть,
которую предстоит еще разломить, проколоть,
ибо материя хочет стать смыслом. Вино в графине
похоже на кровь, застывшую в дисциплине
стекла. Учитель говорит: «Один из вас...»
И время в зрачках превращается в ватерпас,
где уровень предательства выверен до миллиметра.
Иуда молчит. В окне — завывание ветра,
похожее на свист бича. Геометрия таза,
в котором вода омывает ступни — зараза
чистоты перед грязью Голгофы.
          Се, Человек.

Ученики неподвижны, как буквы в реестре.
Пахнет опресником, пылью, овчиной, тоской.
Иуда в кармане сжимает заветные тридцать —
они шелестят, точно галька под мутной водой.

— Ешьте, — сказал Он. — Это плоть Моя, в сущности — глина,
только разъятая звуком, привыкшим кричать.
— Пейте, — добавил. — И красная струйка вина
сквозь кадык побежала, ставя на горло печать.

Это не ужин. Это — распад молекул.
Мир распадается на «до» и навеки «после».
Хлеб преломляется с сухим сухожильным треском.
За окнами ночь принимает обличье гостьи.


 II. Гефсиманский сад. Радар одиночества

Пот — как ртуть!
В порах — жуть.
Бог — это путь
вглубь.

Оливы стоят, как застывшие взрывы,
в сухом серебре.
Здесь время становится липким и кривым.
Один на горе.

Отче! Мой Отче! Железо небес тяжело!
Пронеси эту чашу! Но чаша имеет объем.
А объем — это свойство пространства, где зло
вмещается целиком.

Это не сад — это взлетная полоса
для боли.
Ритм сердца — как дробь барабана.
Христос одинок. Только в горле — роса,
и Кровь, что течет из закрытого крана
будущих ран. Он слышит шаги.
Факелы рыщут, как рыжие слуги.
Ну, иди, поцелуй! Мы теперь враги
в этом замкнутом, выжженном круге.


 III. Суд. Архитектура невмешательства

Понтий Пилат умывает ладони. Вода
льется сквозь пальцы, чиста, как судейский слог.
Закон есть закон. Но за рамками права всегда
остается то, что выдумать он не мог.

А на дворе —
свист!
хлыст!
кожа летит с хребта!
Бич — это просто воздух, нашедший плоть.
На спине прорастает багровая береста.
Человека пытаются расколоть.

О, эти римские бляхи, ремни, шипы!
Анатомия боли. Кровавый, живой чертеж.
«Се человек!» — раздается из уст толпы.
Толпа — это рот, из которого лезет ложь.

«Что есть истина?» — спрашивает бетонный рот.
Истина — это когда тишина орет.
Истина — это вертикаль, пронзающая уют.
Когда Человека, как скот, на убой ведут.

Они надевают багряницу — рваный шелк.
Венец из терна — колючая проволока веков!
И Иисус молчит. Он в Себя вошел,
где нет ни судей, ни плетей, ни дураков.


 IV. Via Dolorosa. Ритмо-схема распада

Шаг. Вздох.
Прах. Бог.
Крест на спине — как антенна Вселенной,
принимающая сигналы тоски сокровенной.
Камни мостовой — как зубы, вгрызающиеся в стопы.
О, эти иерусалимские узкие тропы!
Где каждый балкон — как ложа в театре теней.
Чем ближе к вершине, тем воздух суше и злей.

Он падает. Камни мостовой кричат:
«Вставай! Проходи! Не задерживай трафик смерти!»
Толпа глазеет. Женщины в черном молчат.
Мир сжимается до размеров грязной конвертной щели.

Плечо натерто до белых костей.
Дерево пахнет сосной и соленым потом.
Голгофа — это вершина всех новостей,
где человек становится просто счетом.

Симон Киринеянин впрягается в этот каркас.
(В каждом из нас Симон умирает не раз).
Атомы дерева входят в молекулы плеч.
Надо не выжить. Надо — в землю лечь.


 V. Распятие. Перпендикуляр

Три гвоздя. Три железных знака препинания.
Молоток по шляпке —
ТУК!
ТУК!
ТУК!
Это не просто казнь. Это — завоевание
неба посредством вытянутых рук.

Вертикаль столба пересекает балку ровно
под девяносто градусов. Идеальный крест.
Кровь стекает по дереву струйкой темной,
картографируя этот холм и окрест.

«Эли, Эли, лама савахфани?» —
крик летит в зенит, разрывая высь!
Небо задернуто серыми облаками,
словно холст, на котором забыли закончить мысль.

Рядом распяты двое. Один хрипит,
проклиная римлян, судьбу, отца.
Другой — затихает. И только солнце горит,
выжигая остатки Его лица.

Все свершилось. Секундная стрелка встала.
Мир задохнулся. Потух небесный экран.
Бог умер. И завеса в храме упала,
как порванная аорта храмовых ран.


 VI. Снятие с креста. Натюрморт с пустотой

Когда Его сняли, Он стал тяжелее земли.
Ибо все грехи мира в свинцовые мышцы легли.
Иосиф и Никодим — как два черных знака вопроса —
держат обмякшее тело, в котором ни крика, ни спроса.
Мария глядит. Глаза ее — две глубоких воронки,
где время стоит, как вода в заброшенной лунке.

Она целует лоб, холодный, как известняк.
Нет больше ни пророчеств, ни песнопений.
Только сухой, сиротский, пещерный мрак.

Плащаница ложится, бела, как чистый лист,
на который еще не нанесли чернила.
Космос пуст. И ветер безумно свищет
там, где недавно Жизнь со Смертью говорила.

Они кладут Его в гроб, высеченный в скале.
Приваливают камень — круглая, нелепая печать.
Империя ужинает. Солдаты пьют в тепле.
История затихает, чтобы начать
кричать.