На изломах памяти

  Справа от избы, в нескольких метрах от невысокого и длинного, вымытого весенними дождями овражека росли три старые, большие вишни. Созревая, их ягоды становились бордово-чёрными, с особенным терпким и сладким вкусом. Родная моя бабушка, Татьяна Ивановна, варила их них густое варенье, а так же добавляла в купленный в сельском магазине кисель с надписью "Земляничный". Размолов брикет деревянной ступкой, она высыпала содержимое в кастрюлю, затем лила воду и сыпала сахар, ставила на газовую плиту. Когда кисель закипал, бросала в него спелые вишни для вкуса. Аромат стоял неимоверный. Намазав на белый хлеб домашнее масло, я запивал "мазонку" остывшим киселём. Потом, одним жарким летом, вишни высохли, а посаженные с улицы вместо них молодые деревья были не того сорта, ягоды на них вырастали мелкие и отдавали кислинкой.
 В самой избе размерянно тикали ходики, висевшие над крашеным синей краской сундуком. На побеленной стене над обеденным столом висел плакат "XII Всемирный фестиваль молодёжи и студентов.1985 год". Было мне тогда десять лет. До него на этом же месте находился другой плакат по сказке "Теремок", а на кухне у деда Василия и  Нины, сестры моей бабушки, красовался плакат на историческую тему "Битва при Омдурмане" в Судане в 1898 году, где самоотверженные махдисты в кольчугах и со щитами бросались на поливавшие их свинцом английские пулемёты. Плакат этот имел надо мною магическую власть, я в деталях рассматривал батальную сцену и всей душой был за восставших суданцев. Впрочем, я немного отвлёкся.
С той поры мне стало казаться, что кто-то будто переключил время, вслед за вишнями июньская сильная буря сломала высоченные тополя, что росли у просёлочной дороги. Постепеннно умерли древние старики и старухи, заставшие ещё дореволюционную жизнь. Вещи, сделанные на века: дубовые столы и стулья, сундуки, а с ними и алюминиевые советские рукомойники, льняные полотенца и домотканые половики стали заменяться китайским ширпотребом. Да и люди, словно вещи вконец испортились - измельчали, за внешним лакированным лоском угадывалось гнилое нутро. Деревни запустели, сельчане разъехались, земля поросла сорняками. Даже Аука в лесу и тот не отзывается,  ушёл, наверное в другое измерение. Ну а в городе сколько не кричи - никто не отзовётся. А может не было никаких вишен и киселя не было?
 Да нет же! Вон едут по полю красные комбайны и молотят рожь, вон соседский индюк важно вышагивает у канавы, а Сибилька везёт почту на велосипеде, вон я несу корзину подберёзовиков из леса...Память ещё удерживает эти события, как что-то неимоверно важное, противящиеся наступающей деменции.
И дались мне эти вишни? Почему именно этот момент из детства засел в памяти? Растущий во дворе под окнами шиповник, красные георгины, приземистая деревянная лавочка, висевшее в сенцах зеркало в самодельной деревянной раме - растения и вещи, которых уже давно нет для меня до сих пор более реальны, чем всё, что происходит вокруг. А может и вернётся когда-то бегающий по лугу мальчик в родные места почти что стариком, вспомнит залихватский крик петуха по утрам и выпрыгнет из груди сердце, надорвётся душа, прослезятся глаза, глядя на заросшую борщевиком и лебедой  землю и увидит он за туманной дымкой лет три вишни, растущие у избы, манящие его в тот мир, где ни время ни перемены не властны, а в веранде рядом с запахом веников из полыни витает аромат свежесваренного киселя.