Боря Фомичёв

Гудела рация под утро,
Мороз цеплялся за стекло.
Мы жили грубо и не мудро,
Но всё же верили в добро.
Вокзалы, копоть, сигареты,
Ночные трассы без конца…
И магнитольные кассеты
Хрипели голосом Круга.
Среди таксистской той артели,
Где каждый — сам себе закон,
Мы с Борькой как-то разглядели
Друг в друге что-то кроме зон.
Он был десантник. После Афгана.
Спокойный взгляд, прямой пробор.
И что-то странное, как рана,
Всегда жило в глазах с тех пор.
Светловолосый, русский парень,
С улыбкой тихой и простой.
А я — татарин, чуть постарше,
Уже потрёпанный судьбой.
Но почему-то среди многих,
Среди весёлых и крутых,
Он по ночам меня по рации
Всегда искал среди своих:
— Подъедешь? Кофе на вокзале…
Есть пара тихих минут…
И мы под жёлтыми огнями
Садились рядом там и тут.
Мы раскуривали медленно
Одну гаванскую на двух,
И ночь над станцией заснеженной
Качала горький серый дух.
Я, как положено мужчинам,
Всё разговоры сводил к бабам,
А он смущённо, еле видно,
В окно смотрел куда-то рядом.
И мне вдруг делалось неловко,
Как будто грязной суетой
Я лез туда, где было тонко,
Где он хранил свой мир живой.
Все звали Борю — «Христа ради».
За что — никто не объяснял.
Наверно, он в любом раскладе
Так разговоры завершал.
Но при мне — ни разу, странно…
Как будто что-то понимал.
И оттого ещё сильнее
Я эту дружбу вспоминал.
А как-то ночью возле мойки
Он вдруг сказал мне не спеша:
— Ты убери в машине верёвки…
И провода… так будет лучше, да…
Сказал спокойно, без тревоги,
Но холод тронул провода…
Как будто кто-то вдоль дороги
Уже считал его года.
В ту ночь дежурить должен был я сам.
Но Боря только усмехнулся:
— Да ладно… отдохни, братан…
И за мою смену качнулся.
Он взял мой рейс.
И вместе с ним — беду.
Как будто тень, что шла за мною следом,
Свернула вдруг в чужую темноту
И с ним ушла по спящим эстакадам.
А утром люди тихо говорили:
— Сгорела машина у посадки…
И серый дым стоял над миром стылым,
И снег летел на чёрные остатки.
И сердце мне тогда шепнуло глухо:
Всё было там не так… совсем не так…
Сначала смерть прошла чужими руками,
А уж потом — огонь и мрак.
Афган прошёл.
Песок, стрельбу и мины.
Чужую смерть видал не раз вблизи.
Но догнала его не вражья сила —
А тишина у дома, на Руси.
Теперь ночами, если снег кружится
И рация сквозь помехи оживёт,
Мне кажется — он может появиться
И снова тихо к станции зовёт.
И я стою один у старой трассы,
Где фонари качаются во мгле…
И понимаю: дружба — не напрасна,
Пока живёт хоть память на земле.
А дым сигары медленно растает,
Как наши годы где-то вдалеке…
И только имя тихо прозвучит по рации:
— Фомичёв…
Приём…
Ты где?..