Смотритель шлюза

Гавро держал переправу там, где озеро сужалось и отдавало свою воду каналу. Не мельницу, не запруду — простой деревянный шлюз с двумя воротами, который он отворял и затворял по звону колокола, когда снизу подымалась баржа или сверху просилась лодка. Дом стоял на сваях у самой воды, и по ночам вода говорила сквозь пол так внятно, что Гавро перестал отличать ее плеск от собственных снов.
Он вырос в этом доме. Отец, тоже смотритель, умер, не доплыв до сорока, и оставил сыну связку ключей, журнал с записями уровней и привычку смотреть на воду как на живое существо, у которого есть характер, есть капризы и есть умысел. Мать ушла раньше, в год большого паводка, и Гавро помнил ее смутно — то, как она напевала, перебирая чечевицу.
Здесь все плыло в одну сторону. Лодки спускались с верховья, груженные лесом, сыром, шерстью, людьми в праздничных шляпах, — спускались к большой воде, к городам, которых Гавро не видел и о которых знал только понаслышке. Назад почти никто не возвращался. Изредка какая-нибудь упрямая посудина тащилась против течения, и гребцы на ней были злые, потные, словно совершали нечто противоестественное. Гавро отворял им ворота с тайным сочувствием, как отворяют дверь человеку, который один идет против толпы, расходящейся с похорон.
Мальчиком он завел себе игру. Бросал в воду щепки, помеченные ножом — крестик, две черточки, кружок, — и провожал их глазами, пока они не скрывались за поворотом. Он воображал, что каждая щепка доплывет до моря, о котором ему рассказывал старый паромщик Кальдон: что море — это вода без другого берега, и что на дне его лежат города, затонувшие за грехи, и в окнах этих городов до сих пор горят лампы, и рыбы заплывают в них, как гости. Гавро верил и не верил. Но щепки бросал каждое утро, и иногда ему казалось, что вода забирает их слишком жадно, будто пересчитывает.
Однажды весной к шлюзу спустилась лодка, в которой сидел человек в темном плаще, без груза, без спутников. Он попросился на ночлег. Гавро редко кого пускал, но в этом человеке было что-то утомленное и бодрое одновременно — так выглядит путник, который идет давно и уже не надеется дойти, но и не огорчается этим. Он назвался Эштасом. За ужином он ел мало, зато много смотрел в окно, на текущую воду, словно читал по ней.
— Ты всегда здесь живешь? — спросил он.
— Всегда, — сказал Гавро. — Отворяю и затворяю. Меряю воду. Записываю.
— И тебе не хочется вниз? Туда, куда все плывут?
Гавро ответил не сразу. Он давно отучил себя от этого вопроса, как отучают язык от больного зуба — обходя его, жуя на другую сторону. Но человек спрашивал так спокойно, что зуб снова заныл.
— Хочется, — признался он. — С самого детства тянет. Я думал: вот накоплю, поставлю кого-нибудь вместо себя и спущусь. Посмотрю на эти города. На море. На все, чего тут нет.
— А что, по-твоему, там есть, чего тут нет?
— Все, — сказал Гавро и сам удивился уверенности своего голоса. — Тут одно и то же. Вода идет вниз, я отворяю ворота, вода идет дальше. Завтра то же. И послезавтра. Будто меня вычеркнули из движения. Все плывет, а я стою и считаю чужой путь.
Эштас покивал, точно ему сказали что-то давно ему известное и все равно печальное. Потом он сделал странную вещь. Он попросил у Гавро его журнал — толстую тетрадь, куда тот заносил уровни воды, дни паводка, дни мелководья. Гавро дал нехотя: журнал был отцовским, и записи в нем тянулись на полвека назад, рукой отца, потом его собственной, и почерки эти были так похожи, что Гавро сам порой не понимал, где кончается отец и начинается он.
Эштас листал долго. За окном вода вела свой разговор.
— Знаешь, что тут написано? — сказал он наконец. — Тут написано, что вода поднимается и опускается. Поднимается весной, опускается к осени. Каждый год. Пятьдесят лет. Твой отец думал, что вода уходит вниз и не возвращается. Но вот же — она поднимается. Откуда она берется, если все утекает в море?
Гавро открыл рот и закрыл. Он никогда не думал об этом. Вода прибывала весной — это было так же привычно, как восход, и так же не требовало объяснений.
— С гор, — сказал он. — Тает снег.
— А снег откуда?
— С неба.
— А на небо?
Гавро молчал. Эштас закрыл журнал.
— Та самая вода, что утекает у тебя под полом в море, — сказал он, — подымается с моря паром, который ты не видишь, идет тучами через горы, ложится снегом, и весной снова стучится в твои ворота. Она не уходит, Гавро. Она возвращается. Просто другой дорогой, и так высоко, что тебе ее не разглядеть. Ты думаешь, что стоишь в стороне от движения. А ты стоишь в самом узком его месте. Через тебя она проходит дважды — раз водой, раз тем, чего ты не видишь.
Гавро смотрел на него и чувствовал, как что-то поворачивается у него внутри, медленно и тяжело, как затопленное бревно.
— Это утешение, — сказал он почти грубо. — Красивые слова, чтобы я не злился на свою будку.
— Может быть, — легко согласился Эштас. — А может, и нет. Тебе ведь хочется не воды. Тебе хочется увидеть города и море. Так?
— Так.
— А скажи, что бы ты делал в этих городах?
Гавро задумался. Он представил себе мраморные набережные, фонтаны, толпы нарядных людей. И вдруг увидел в этой картине самого себя — и не нашел, чем ему там заняться. Он умел отворять ворота и мерить воду. Там не было ни ворот, ни воды, которую стоило бы мерить.
— Не знаю, — сказал он тихо. — Смотрел бы.
— А потом?
— Потом, наверное, захотел бы домой. Кальдон говорил, что те, кто уезжают, скучают по верховью.
Эштас улыбнулся как-то сочувственно.
— Видишь, — сказал он. — Беда не в том, что ты стоишь на месте. Ты решил, будто настоящая жизнь где-то в другом месте, а здесь — только ее ожидание. И пока ты так думаешь, ты и там будешь только ждать. Перевезешь свою тоску вниз по течению, в целости и сохранности, как груз.
Той ночью Гавро не спал. Он лежал и слушал воду под полом. Под утро он встал, вышел на мостки и бросил в воду щепку — без метки. Просто бросил и не стал провожать глазами.
Эштас уехал на рассвете, вниз по течению, не объяснив, куда и зачем. Гавро отворил ему ворота. Вода спустила лодку на нижний уровень мягко, как мать опускает ребенка в колыбель, и плащ путника мелькнул за поворотом и пропал.
Гавро вернулся к журналу. Он обмакнул перо и записал уровень. Рука его была так похожа на отцовскую, что строчка легла рядом с отцовскими строчками и стала неотличима. И в этот раз мысль о том, что он повторяет отца, не показалась ему сковывающей. Скорее это было похоже на то, как одна и та же вода проходит через одни и те же ворота — и каждый раз это новая вода, и каждый раз те же ворота.
Он так и не узнал, кем был Эштас и куда он плыл. Иногда, годы спустя, отворяя ворота баржам, Гавро ловил себя на том, что вглядывается в лица гребцов, идущих против течения, — не он ли. Но это всегда были другие, злые и потные, и Гавро отворял им ворота с тем же тайным сочувствием, что и прежде.
Только щепки он больше не бросал. Ему стало незачем посылать вместо себя кого-то к морю. Он и так знал теперь, что вода вернется.