Додо

(Dead as a Dodo)

«От облика её сквозит унынием, вызванным несправедливостью природы, создавшей такое огромное тело, дополненное крыльями настолько маленькими и беспомощными, что они служат лишь для того, чтобы доказать, что это птица.»
 («Повесть о многолетнем путешествии в Африку и Большую Азию, начатом в 1626 году», Томас Герберт, 1634 г.)


- Работа службе рознь. Раб и слуга хозяину не однозначны. Отличие огромное: первого можно безнаказанно убить, второго - только высечь, пусть и до смерти. На первое существуют законы божьи, на второе – уголовный кодекс и статьи конституции… Я вот при театре служу, но это не столь важно, - уточнил говорящий, заученным, быстрым жестом ловко отёр уголки полных губ салфеткой и продолжил:

- Тяжесть наказания подчинённого за провинность зависит не от характера владельца, а от безнаказанности хозяина перед богом или общественным законом. Порядки меняются, степени страха тоже. Не меняется только отношение к ним у господ. То бишь владельцев людей и законов. Которые предоставляют одним – работу, а другим – службу по охране себя и порядка, который сами же они и придумали… Успеваете за мыслью? – поднял густые брови собеседник Пал Палыча и тут же ему озорно подмигнул.

- Ну, предположим… Жил, к примеру, некий русский царь. У него, помазанника, только перед богом ответственность была за свои поступки, а к подданым таилась внутри не токмо забота об их благополучии, а значит, и о своём, обираемом с них, достатке, но и страх покушения на свою особу. Понимаете, в чём дело?.. И определено такое существование царю было лишь случайным происхождением и соответствующей смертью. Причём и в ту, и в другую стороны. То есть бояться стоило того уже, чтобы нечаянно не родиться царём, и не ждать сокращения своей земной жизни насильственным образом: отравят, зарежут, утопят – да мало ли… Как жить с этим ежеминутно: а вдруг это случится сегодня, сейчас?!  И ждать кары приходилось именно от близких, от тех, для кого царь по всем понятиям - и бог, и отец родной на этой земле.

Положение совсем незавидное, дорогой мой соплеменник… Хотя царей-то по пальцам сосчитать, а подданных – что звёзд на ночном небе. Вот и думай, кому жить страшней на этом коротком свете… Хозяину или слуге? Царю или рабу вонючему?..

Да вы пейте, пейте! Не обращайте внимания на меня, дурака! Я тут как тот суфлёр, что по ходу пьесы роли в суете перепутал и Гамлету слова Офелии диктует… Не слышали? Старый анекдот… Да и я тоже его забыл… Помню только, как она ему кричит: «В монастырь, в монастырь!» Смешно, правда?

Сергей Михайлович вилочкой двинул Пал Палычу поближе чашку с запретным коньяком, даже не оглянувшись на людей, сидящих в больничной столовой за соседними столиками. Он, в отличие от других вяло жующих, был одет не в бледно-полосатый, а клетчатый халат из шотландки, и улыбался чаще, чем остальные пациенты стационара гастроэнтерологии.

Внутри столовой пахло кипячёным молоком и паровыми котлетами с тем особенным привкусом вселенской пустоты, что сохраняется во рту у посетителей таких заведений ещё месяца два после выписки.

За стеклянной стеной по коридору больницы бодро двигались сёстры в белых халатах, озабоченные чужими анализами. Завистливо заглядывали внутрь стеклянной перегородки больные, которые были лишены ужинов и завтраков, чтобы правильно эти анализы сдать, пройти УЗИ, ФГДС желудка или (не к ночи будь она упомянута!) колоноскопию. С нескрываемой ненавистью смотрели сквозь стекло на жующих пациенты, очередные анализы сдавшие, и отходили к окну во двор напротив, где стоял кулер. Эти к завтраку опоздали, выездные кастрюли уехали мимо них в лифте на кухню нулевого этажа, и голодные попивали воду, понимая, что придётся не впервой слушать урчание в животе до самого обеда.

Шекспировское «быть или не быть» звучало в гастроэнтерологическом отделении в транскрипции «жрать или не жрать», но больные, как ни ерепенились, а докториц слушались, выбирая из пищи последнее – питьё сырой воды. Недолеченное койко-место на Большой Пироговке дороговато бы обошлось за непослушание… Прикроватные тумбочки проверялись санитарками три раза в день на предмет нарушения прописанной больным диеты. Карточки для выхода на улицу были не у каждого. Да и москвичей среди больных было по пальцам сосчитать (куда другим уходить в халатах и пижамах?). И Пал Палычу, случайному тут больному, в новых знакомых больше попадались такие же, как и он, приезжие, которых у себя в провинции лечить уже отказались и направили с рук долой под платный нож к столичным эскулапам.

Нет, ничего не менялось на седьмом этаже больницы уже вторую неделю. Все стационарщики обречённо ждали своих приговоров, молча следя за выражением лиц врачей, читающих результаты анализов. Все были готовы или к операции, или к безнадёжной выписке. Некоторые уходили через реанимацию на нулевой этаж. Другие были как бы настороже, на низком старте… кроме нового соседа Палыча по палате – Сергея Михайловича Додонова.

 «Додо» был здесь личностью выдающейся, завсегдатаем, знавший весь персонал от старшей медсестры до нянечек, и на дырявом, как решето, желудке которого воспиталось не одно поколение местных ординаторов.

В миру он служил заведующим литчастью «при театре» и был Палычу почти ровесником, эдаким говоруном и острословом на тот ещё, советский манер, когда Жванецкого слушали с кассетных магнитофонов по весёлым квартирам и цитировали почём зря при каждом удобном случае, с издёвкой проходя по своей и чужой жизни фразами Михаила Маньевича.

 Додоновский академический театр в этот раз уехал на гастроли по Западной Сибири, а Сергей Михайлович загремел на Большую Пироговскую с новой язвой, которая прочно легла рядом с недолеченной в прошлом году. Он был практически «не операбелен» из-за многочисленных швов на желудке и ждал прихода своего нового волшебника по хирургической части, который бы махом решил проблемы своих трусливых коллег.

С виду завлит взаправду напоминал заморскую птицу додо, вымершую когда-то на острове Маврикий. Нахохленный, несуразный, с бледно-жёлтым лицом, выдающимся вперёд из перистой головы в форме огромного клюва, заканчивающегося зеленеющим носом необыкновенной величины. Могучий затылок, закрывая шею, нависал над спиной. Короткие ноги и руки у него напоминали человеческие, если бы их не подставили к туловищу по отдельности, как бесполезные дополнения к его большому эллиптическому телу. Присоединённые к нему какими-то сложными шарнирами, додоновские конечности жили каждая своей отдельной жизнью, чему Сергей Михайлович не придавал большого значения, хотя на самом деле, со стороны, движения его походили на дёрганья марионетки в руках неопытного кукловода, и он не мог не знать об этом. Однако, и он сам, и Пал Палыч легко оправдывали эту особенность его поведения службой «при театральной сцене» …


Возвратившись к коньяку в общей чашке, принесённой ими из палаты в столовую, (чтобы не раздражать запахом «Хеннесси» чувства товарищей по совместному пролёживанию остатка жизни), завлит сделал из неё глоток и перешёл от монастырей к религии и вере как таковой.

- Как ни крути, а вера утыкается в ответственность! Да-да, Пал Палыч! Человек перекладывает на Бога ответственность за свои поступки, за свои неудачи в жизни, за те же болезни, отчаянное семейное положение, мизерную зарплату и вечный квартирный вопрос… Да ещё эти дети, прости меня, Господи!.. Вера во всемогущество Бога легка: мол, раз управляешь громом и молниями, то такими мелочами управлять можешь и подавно. Просто до меня, несчастного, очередь не всегда доходит, и я это понимаю. Сам, бывает, опаздываю. Ошибаюсь. Левого леплю. Впадаю в уныние. Но на то я и раб божий и спросу с меня – тьфу!

Сергей Михайлович сплюнул в салфетку и вновь вытер ею губы, продолжая мять кусочек грязной бумаги над тарелкой с остывшем киселём из овсянки.

- Обидно одно. Старость, батенька, не радость… Когда это до человека доходит, он уже исправить ничего не может…

- Кто? Бог или человек? – аккуратно спросил Пал Палыч.

- Бог, конечно! – ответил, даже несколько обидевшись, Сергей Михайлович. – Вы, что? На самом деле в Бога не верите, любезный?

Пал Палыч пожал плечами и зачем-то покосился на соседние столики: вопрос показался задан ему непозволительно громко для столовой. Но лица больных выглядели безучастно. Казалось, вопрос услышал только он.

- Н-нет… Мне так кажется, что нет…

- Как это так – «кажется»?! – возмутился Сергей Михайлович, ударив пустой чашкой по столу. – Вы уже в таком возрасте, что следует определиться с этим вопросом, уважаемый! Мало того – глядя на вас и другие могут засомневаться в божьем присутствии, а это уж совсем непростительно! Это даже опасно для больного общества, если хотите знать! И он ещё и публично мне об этом заявляет!  А? Вы слышали?.. Да, вы, батенька, диверсант. Вас ещё на границе нужно было отстрелять к чёртовой матери!

- На какой границе?! – встрепенулся Пал Палыч, оглядываясь.

- А? Что? Испугались? – вдруг расхохотался Сергей Михайлович. – Как я вас поддел?.. Ну, успокойтесь, успокойтесь, а не то ещё давление скаканёт… Вот видите, как легко человека верить заставить? Во что угодно! И в Бога, кстати, тоже…

На этой высокой ноте в столовой повисла долгая театральная пауза.

Додо неожиданно взгрустнул, тяжко вздохнул, как будто ожидал бурных аплодисментов, но столкнулся с бетонной стеной неприятия. Он зачем-то вытер пустую чашку перепачканной салфеткой насухо и, встав из-за стола, сунул дежурную посуду и бумажку в карман халата. Вероятно, имея на них виды в недалёком будущем.

 Тем не менее, перед уходом, он привычно и брезгливо поклонился всем сидящим на три стороны, пожелав им приятного аппетита.

Следом Додо предложил Пал Палычу, как и всегда после еды, пройтись до застеклённой галереи, где в горшках выращивались тепличные растения, не имеющие к больнице никакого лекарственного отношения, а потому свободные в своём выборе расти или умереть.

Поливали их изредка студенты-практиканты, будущие медики, заходя сюда поцеловаться с сокурсницей за фикусом или покурить втихаря под финиковой пальмой или гибискусом, где было удобнее закопать вонючий бычок в плодородный грунт. Запах никотина выветривался тут скорее, чем в служебном туалете или на пожарной лестнице. Студентам было искренне жаль, что сюда могли заглянуть помимо лечащих врачей и ходячие пациенты. Но даже это их в погоне за удовольствиями останавливало ненадолго. Юноши и девушки делали невинные лица, извинялись и ретировались прочь для того только, чтобы сменить свой излишне здоровый караул среди цветущей фауны на следующую влюблённую пару.

К их услугам в центре зимнего сада стояли две лавочки фронтом к окну, поднимающемуся от пола до потолка (то есть от их курчавых голов до стройных ног их подруг), и выходящему всей своей прозрачной и бесстыдной красотой в весенний город.

За стеклом отсюда были видны желтые громады корпусов Первого медицинского, верхушки вязов, осыпанные бледно-зелёной дымкой апрельских почек, слышалось автомобильное дыхание позавтракавшей, пробудившейся к движению столицы, питавшейся силами людей, далёких от чувства первородного греха и какой-то вины за своё рождение на этот белый, крепкий свет. Счастливые своими заботами люди жили перемещением по жизни, и саму жизнь это вполне устраивало.

Тут, с обратной стороны стекла, без зрителей, разговор сопалатников был несколько иным.

- Так значит, нам существование не Бог продлевает, по-вашему, - не спрашивал, а утверждал Додонов. Перед этим он проглотил обезболивающее и после пережитого волнения неторопливо, но последовательно приходил в себя.

- Конечно. Вот и вы таблетку выпили, а помолиться так и не подумали, - съязвил Пал Палыч. – Вы, Сергей Михайлович, человек сугубо театральный. По Станиславскому живёте. Играете. Стараетесь, чтобы вам во всём верили. А зачем? Зрители приходят и уходят, им своё настоящее несравненно важнее, чем чужое кривлянье. Вами занимают короткий досуг… О вас точно забудут. Навсегда, понимаете? Будто и не было вас вовсе! Вы же ничего после себя не оставите. Ни фотки, ни памяти. Вы не артист, не режиссёр, не драматург, даже не декоратор!
 
Додонов, присевший было, при этих словах попытался встать, но Палыч слегка осадил его, надавив на круглое плечо.

- И не говорите мне, что вы участвуете в подборе репертуара, ищете новых авторов, следите за чистотой языка, отчетностью, кастингом и тому подобное, этим давно занимаются продюсеры и их помощники – люди с деньгами, у которых нос по ветру, которые точно знают кто и сколько стоит, и за что сегодня и кому лицедейство ваше можно продать… Ну, не морщетесь, выпейте ещё тазепамчику… Надо смириться с тем, что жизнь ваша прожита зря. И подойти к этому с трезвой головой и всеми болями совести. Вы вымершая птица, Сергей Михайлович! Додо! Тупиковая ветвь эволюции! И никакой бог вам в исправлении судьбы не поможет, к сожалению… Поможет хирург, человек. Вот за его пришествие и молитесь…

- Додо, говорите… Птица эта древняя с Маврикия, огромная и непуганая человеком, невкусной оказалась, кстати, - сказал вдруг рассудительно и спокойно Сергей Михайлович. – На неё и местные не шибко охотились, хотя добыть додо было легче, чем остальных… Они не летали, ходили себе по лесу эдакие толстяки по пуду весом, хлопнул его по голове палкой и – на тебе диетического мяса на неделю… Их, говорят, выжили с острова крысы да собаки, сбежавшие с голландских кораблей… До голландцев у додо врагов и конкурентов на Маврикии не водилось…

- Ну, вот я и говорю – продюсеры, сволочи… - вставил своё Пал Палыч, искренне сочувствуя печальному завлиту.

- А вот «деревьев додо», «тамбалакоке», с твердыми как камень орехами-плодами, которые птицы глотали для пищеварения, совсем мало осталось на острове. И всё потому, что семена их прорастали, только пройдя через пищеварительный тракт этих дронтов. На Маврикии таких деревьев меньше сотни уже. Вымирают…

Пал Палыч оглянулся на бушующий вокруг заморский дендрарий и спросил у Сергея Михайловича осторожно:

- И что? Красивое, что ли дерево? Или человеку чем-то полезное?

- Кто его знает… Нам, православным, такое неведомо… - пожал плечами Сергей Михайлович. – Известно, что водились ещё и огромные черепахи, которые эти орехи тоже через себя пропускали, чтоб тамбалакоке новые росли.

- И куда они делись?

- И их истребили люди. Черепаху легче убить, чем птицу. К тому же она под два центнера живого мяса весит… А ещё британские учёные болтают, что голландские кошки да собаки яйца черепашьи в песке откапывали и мелких черепашек жрали… И всюду крысы шныряли. Туда-сюда, туда-сюда… Полчища крыс! А до них был рай на земле этот Маврикий.

- Ну, вот видишь! Так кто из нас прав? – повысил голос Палыч, переходя на «ты» с собеседником. – Бог тут не при делах! Пришлые люди тварей всяких завезли из Европы, а те безобидную природу и изничтожили…

Пал Палыча вдруг понесло, он встал и ткнул в Сергея Михайловича пальцем:

- И ты, древний завлит, пьесы чужие через себя пропускал, чтобы дерево прекрасное русского театра на сцене вырастало! И министерство культуры, как те черепахи, в качестве худсовета постановки эти через себя протаскивало.  И всё культурно работало на благо безбожного народа! А теперь – что? У тебя от работы весь желудок в дырках, крысы заморские хлеб отняли, театр русский вымирает на корню, как это дерево твоё иноверское… Как его?.. Ну?

Пал Палыч пощёлкал пальцами для подсказки.

 - Тамбалакоке… - процедил сквозь зубы Додонов, глядя вспыхивающими глазами на преобразившегося Пал Палыча, вставшего во весь рост перед панорамным окном на столицу и воздевшего руки так высоко, что широкие рукава пижамы упали ему на плечи.

- Вот! Оно! Тоже загнулось!.. И ты хочешь сказать, что это всё Бог натворил? Нет! Лю-уди! Дикий Запад! Англо-саксонская алчность и конкретно голландцы как представители передового отряда колонизаторов! Так они ещё и мессионерствовали похоже, и от имени Бога людей-аборигенов истребляли… Или на убийство тоже божья воля была?.. Что? Молчишь? Сказать нечего?.. А ты сам-то в него веришь? Только честно?.. Ты в церкви-то, когда последний раз был? Причащался? Свечку за упокой родителей ставил? «Отче наш» на память можешь прочитать? Нет? А туда же… Бог, Бог… Придумал себе отмазку! Жизнь, дорогуша, это не театр, как их Шекспир написал! И мы, русские, не актёры, а созидатели и спасатели человечества! Наше «человек звучит гордо» ещё много кому чего покажет! И тебя, дурака, спасут русские хирурги, вот увидишь, и засядешь ты за историю театра, монографию, тобой задуманную, и всё осилишь и свершишь, коли захочешь!.. Правильно я говорю?!
 
- Так… я не против… я готов… если, конечно… - бормотал Додонов.


- Если жив останешься? – усмехнулся Палыч. – А сейчас тебе что мешает писать и думать? В предоперационный, так сказать, период? Запах в палате? «Хеннесси»? Овсянка или тазепам? Торопись, Додонов, спеши успеть высказаться, пока не поздно! Время вымирать ещё не пришло!..

Пал Палыч резко опустил руки, отвернулся от собеседника и, присев рядом, стряхнул рукавом пижамы невидимую слезу.

Сергей Михайлович медленно прохлопал в ладоши.

- Да-а, Пал Палыч… Сегодня ты дал жару… Вечером ещё порепетируем. А на сегодня хватит.

Студенты, юноши и девушки, стоявшие в коридоре и наблюдавшие за происходящим из-за стеклянной двери в галерею, ничего не поняли, но, улыбаясь, пропустили стариков из зимнего сада в вестибюль отделения и разбежались в пальмовые заросли по своим молодёжным делам.

***

Пал Палыча выписали раньше Додонова. Его безоар, камень в желудке, раскрошили внутри механическим путём, без хирургического вмешательства, за шесть сеансов ФГС зондом со вставленными в него стальными петлями, и кусочки нерастворимого образования вышли из мнимого онкологического больного естественным образом, не оставив после себя ни воспоминаний, ни болезненных ощущений.

Медицина восторжествовала в его случае весьма кстати для якобы обречённых, показав пример счастливого избавления от смерти человеческим, рукотворным способом.

Прощаясь, Додонов долго тряс Пал Палычу руку, всё повторяя: «Господи, дай тебе Бог здоровья!» И казалось, уверовал и в своё скорое исцеление.

Сергей Михайлович остался в больнице в ожидании личного спасителя, намереваясь успеть продолжить свою деятельность полностью заштопанным по возвращении театра с гастролей. Его драматургическое творчество продолжало расцветать на обрывках гигиенических салфеток и трёхслойной туалетной бумаги, испещрённой размытыми каракулями с каплями коньяка по краям и присохшей кое-где овсянкой. Репетиции также проходили в зимнем саду отделения уже с новым партнёром, профессором математики, занимавшемся помимо лечения своего панкреатита теорией функций и пантеистическим рационализмом Спинозы. Споры о боге не прекращались. Новая пьеса переписывалась по многу раз. И всё набиралась вечных ценностей, достойных если не скрижалей, так гранитного памятника додо.

Пал Палыч связь с сопалатником поддерживал долго. Но однажды из сообщений по телефону он узнал, что Сергея Михайловича через месяц будто бы отправляют на операцию то ли в Германию, то ли в Швейцарию, где нашёлся хирург, взявшийся сшить из частей его желудка подобие человеческого органа, и на этом их общение оборвалось.

В театре сведений о бывшем завлите по истечению времени Пал Палычу не дали. Или не захотели дать. Почему, Пал Палыч выяснять не брался – а вдруг Сергея Михайловича уже и на свете нет? Ведь если был бы, так и сам как-то дал бы о себе знать. А нет – так нет. Не хочет, значит есть на то веская причина. Как у них говорится: «to go the way of the Dodo», «ушёл по пути дронта». Да и обстановочка международная такая, что с забугорьем русскому разговаривать из России себе в обузу …
 
  Пал Палыч вспомнил о додо только лет через восемь, когда ему попалась в руки статья об острове Маврикий. В ней сообщалось, что «биотехнологическая компания «Colossal Biosciences» в 2025 году заявила о намерении в течение 5–7 лет получить новое поколение маврикийского дронта путём выращивания клеток голубей для последующего их превращения в сперматозоиды и яйцеклетки. 17 сентября биотех-стартап сообщил, что биоинженерам впервые удалось вырастить первичные половые клетки ближайшего родственника додо — гривистого голубя.»

Как знать, смогут ли люди исправить свои ошибки? И позволит ли Господь им это сделать?