***

Все
свалят.
До единого.
А я —
торчу
гвоздём в стене,
матом
на мокрой штукатурке.
Утро
вспорет небо
алым,
как десна,
как ссадина,
как роза,
пробившая
бетон.
Красиво.
Мне —
красиво.
Им —
сдохнуть.

Моя роза —
дура,
вылезла
из крошки,
из пыли,
из «не лезь».
Никто не сажал.
Никто не поливал.
Сама.
Рваная,
косая,
злая,
как подросток,
которого
забыли
на вокзале,
как синяк
под глазом,
как «прости»
на салфетке.

Один шип
вошёл мне
в ладонь.
Я не вынул.
Пусть болит.
Пусть немеет.
Пусть течёт
по штукатурке,
в подвал,
в трубы,
в коллектор,
в Неву,
в Балтику.
Кровь смешается
с солью,
с мочой,
с городским дерьмом,
и где-то
в глубине
станет
морем.

Они
орали:
мусор!
к***еный!
никчёмный!
Я
сплюнул:
не-е-ет.
Ниже.
Ниже плевка,
ниже подошвы,
ниже «было».
Я хотел
видеть их
повешенными
на собственных
жилах.
Но их
смыло.
В ту же Неву.
В ту же Балтику.
В ту же
чёртову
вечность.

А я
стоял.
Гвоздь.
Роза.
Матерщина
на стенах.
И снег
царапал
окно.
И кто-то
вошёл.
Сказал:
послушай,
ты нужен.
Я
засмеялся.
Я
заплакал.
Красиво.