Атипичная Депрессия

Акт I. Утро. Грим.

Будильник, резкий, как разряд дефибриллятора,
Семь ноль-ноль, мир врывается нагло, без стука.
Я встаю, не потому, что хочу императивы,
Надо, слово-кнут, слово-каменная мука.

В зеркале незнакомец, бледный, с потухшим взглядом,
С серой кожей, с морщинкой, застывшей у рта.
Это я, но не тот я, которого видят рядом,
Это правда, укрытая слоем холста.

Начинается ритуал, священнодействие грима,
Тюбик с тоном, немного, стереть синеву.
Тушь для ресниц, чтобы взгляд не казался унылым,
И улыбка, я клею её, я живу.

Я тренирую её перед мутным стеклом отраженья:
Уголки чуть повыше, чтоб не было лжи.
Идеальная маска для общего в ней восхищенья,
«У тебя всё в порядке?» «Конечно! А ты как, скажи?»

Я выхожу из дверей, нацепив эту броню из света,
Я актёр, что играет успешного себя.
Ни один человек на огромной, слепой планете,
Не увидит, что эта улыбка петля.

Акт II. День. Сцена.

Рабочий звонок, суета, кофе, сроки, дедлайны,
Я шучу, я поддерживаю разговор.
Я решаю проблемы, вникаю в чужие тайны,
Прерываю нелепый и тягостный спор.

«Ты такой позитивный!» бросает коллега в курилке,
«Энерджайзер!» смеётся начальница мне.
И я лыблюсь в ответ, будто я на открытке,
С пальмой, солнцем и морем на заднем плане.

Я киваю, я слушаю, я раздаю советы,
Как бороться со стрессом, как верить в мечту.
А внутри тишина, как в заброшенной шахте, где-то,
Глубоко, где лишь холод и тьма в пустоту.

Там, под кожей, под рёбрами, вязкая, тинная жижа,
Там свинцовая тяжесть, разъевшая плоть.
Я не чувствую голода, вкуса, я просто не вижу,
Цвета, будто из мира их вырвал Господь.

Каждый смех это усилие мышц, каждое слово натужно,
Я, как старый атлет, поднимающий вес.
Мне отчаянно плохо, мне муторно, мне до одури душно.
А в глазах моих умный, весёлый и дружеский блеск.

Помогите, зачем, у меня ведь нет видимых ранений,
Я не плачу в углу, я не рву на себе волос.
И никто не поймёт из обыденных этих явлений,
Что душа моя падает круто под самый откос.

Акт III. Вечер. Снятие маски.

Дом, ключи в замке, щёлк, занавес опускается,
Тишина оглушает, как взрыв тишины.
И улыбка, как гипс, от лица моего отслаивается,
Обнажая руины душевной войны.

Я снимаю костюм пиджак, галстук, рубашку успеха,
Словно сбрасываю с себя несколько тонн.
И тону в тишине, ни слезы, ни единого смеха,
Только гул в голове, монотонный, как похоронный звон.

Пустота, не печаль, не тоска, не отчаянье даже,
Просто выжженное поле, где пепел и гарь.
Я смотрю в потолок, в этой внутренней, липкой саже,
Затерялся мой внутренний, сломанный старый фонарь.

Телефон зазвонит, Друг, «Привет! Как дела? Не скучаешь?»
Собираю осколки себя, клею голос и роль:
«Всё отлично! Устал, Завтра встретимся. Ты же знаешь.
Всё в порядке», и кладу трубку, и играю пароль.

Ведь признаться равносильно тому, чтоб взорваться,
Равносильно тому, чтобы рухнуть столбом.
Проще с маской сродниться, в улыбку навеки вплавляться,
Чем прослыть сумасшедшим, калекой, слабаком.

Акт IV. Ночь. Без антракта.

Ночь не лечит, она лишь сгущает оттенки,
Сон беглец, он боится со мной говорить.
Мысли ходят по кругу внутри черепной застенки,
И пытаются тонкую нить бытия перегрызть.

«Ты ничтожество», «Ты всех обманываешь», «Ты просто притворщик»,
Голоса, будто иглы, вонзаются в мозг.
А снаружи всё тот же приличный, спокойный притворщик,
Что лежит неподвижно, как высушенный восковой слепок.

Я мечтаю не крикнуть, не выдать себя дрожью постели,
Я мечтаю о кнопке «Mute» для своей головы.
Я мечтаю о том, чтоб все эти качели,
То на пик фальши, то в бездну закончились, увы.

А под утро, за час до будильника, дрёма навалится комом,
И во сне я увижу себя, но другого живого.
Он смеётся взаправду, он счастлив. он чувствует домом,
Этот мир, я смотрю на него, как на чудо, ей-богу.

Семь ноль-ноль, резкий звук, как удар по натянутой коже,
Снова время вставать, снова время для грима и лжи.
Мир не ждёт, он требует быть на других похожим,
«У тебя всё в порядке?», «Конечно! А ты как, скажи?»...