Медикам Великой Отечественной войны посвящается

- Ты будешь жить! – она шептала.
- Ты будешь жить! Терпи, родной!
И плащ-палатку расстилая,
Касалась поврежденных ног.

Он морщился, стонал от боли,
- Оставь, сестренка, мне конец!
Ползи отсюда, здесь опасно,
Ведь я, похоже, не жилец.

Он, холодеющей рукою,
Все трогал медсестры плечо,
Над ними низкое чернело небо,
Раздался первый майский гром.

И звуки грома с канонадой,
В горячем воздухе слились,
И почва, взрывами изрытая,
Мгновенно превратилась в слизь.

Дождь не щадил,
Прилипла к телу гимнастерка,
А волос, мокрой челкой закрывал глаза.
- Терпи, родной, осталось мало,
Там, за пригорком – слобода.
Там,  наша линия окопов,
Тебя в блиндаж перенесут.
И я уже, поверь мне, толком,
Тебя перевяжу.

А дальше – медсанбат, тебя подлечат,
На свадьбах будешь танцевать!
Терпи, родной, чуть-чуть осталось,
Тебя, родимый, как же звать?

- Василием.
– А я Маруся.
Она сказала, тяжело дыша.
Он все смотрел на тучи в небе,
Казалось, что его душа,
Вот-вот отправится к тем высям,
И растворится в небесах,
Кровь льется, путаются мысли,
И черные круги в глазах.

- Оставь меня! Оставь, сестричка!
Ползи отсюда, мне не жить!
И связывала его с жизнью,
Лишь боли тоненькая нить.

И только голос, только голос,
Скреплял ту тоненькую нить.
Она тащила, упиралась.
- Терпи, родной! Ты будешь жить!



Немецкий снайпер Отто Шеффер,
Смотрел, прищурившись в прицел.
Сегодня он был в настроении,
Он позабавиться хотел.

На поле боя выбирал он,
Себе для развлеченья цель.
Из тех, кого он заприметил,
Еще никто не уцелел…

Привычное к убийству,
Ровно бьется сердце.
Глаз зоркий будто у орла.
Война, объявленная миру,
Его под Курск от дома занесла.

В родной Германии, он сеял просо,
Ячмень, пшеницу и овес,
Среди ухоженных угодий,
Он крепким карапузом рос.

Теперь, в защитную одетый форму,
Приказу фюрера в ответ,
В полях Советского Союза,
Он сеет смерть, он сеет смерть.

Окрестность изучая зорким взглядом,
Которому не помешает дождь,
Увидел Отто медсестру, девчонку,
По возрасту, она была ему как дочь,

Что он в Германии далекой,
На попечении жены,
Оставил, уходя с винтовкой,
Топтать поля чужой страны.

Лет восемнадцать ей, от силы,
(и Марте восемнадцать лет),
Но к унтерменшам и славянам,
В мозгах промытых - состраданья нет.

В прицеле верном видит Отто,
В веснушках круглое лицо, косички русые,
С крестом (как сердце красным) сумку,
И плащ-палатку с раненым бойцом.

Немецкий снайпер улыбнулся,
Он, этой цели явно рад.
Из бокового правого кармана,
Достал он горький шоколад.

Жует, и дальше наблюдает,
Как медицинская сестра,
Из-под огня, рискуя жизнью,
Спасет обреченного бойца.

Ведь если б не она, тому бы явно,
На месте, кровью истекать,
И глядя в грозовое небо,
Под небом этим умирать.



- Терпи, родимый, уже скоро,
Еще совсем, совсем чуть-чуть,
- Ты не спеши, - он отвечает,
- тебе ведь нужно отдохнуть.

Намаялась со мною, вижу,
Передохни минуты две.
- Сейчас не время, - говорит Маруся,
- какой же отдых на войне!

Уж близко линия окопов,
Их заприметили бойцы.
И выбрались, чтоб с медсестрою,
Тащить подстилку за концы.

Чтоб раненого в тыл доставить,
Туда, где госпиталь большой.
Там на ноги его поставят,
Подлечат, будет он живой.

И дальше будет бить фашистов,
За горе Родины своей.
За женщин, стариков, за малых
нацистами загубленных детей.

- Устала, милая? Сейчас поможем!
- сказал усатый рядовой.
- Товарища дотащим до окопов,
Ему в санбат, а нам к полудню, снова в бой.

Мы справимся, ползи, сестренка!
В окопе есть сухой блиндаж.
Там печка жаркая, там кипяток в ведерке,
А то ведь заболеешь, сдашь.

- Не заболею. Я ведь сибирячка!
Мне нипочем ни дождь, ни снег.
Мне тут, мне с раненым быть надо,
Следить, чтоб не смыкал он век.



Немецкий снайпер Отто Шеффер,
Припал к прицелу… За углы,
вцепившись, тащат к линии окопов,
Товарища советские бойцы.

Ему они не интересны,
Его как будто поражает хмель.
Он дышит ровно, он уверен,
Выстрел...
... и Отто Шеффер поражает цель.

Девчонке в спину, меж лопаток,
Он пулю точно положил.
В его груди спокойно билось сердце,
Холодное, как лед могил.



- Постойте! – закричал Василий.
И оглянулись изумленные бойцы.
Их руки выпустили тут же,
Подстилки мокрые концы.

Боец, что был постарше,
Метнулся к девушке, вскричал:
- Сейчас, родимая! Вот сволочи проклятые!
И что-то в сумке у нее искал.

Маруся потускневшим взглядом,
Смотрела на Василия лицо.
Как новобрачные они лежали рядом,
Он чувствовал ее тепло.

Кровь булькала и клокотала в горле,
И пеной пузырилась на губах.
Лицо бледнело сибирячки,
К ней подбирался вечный мрак.

И силы все собрав, которых оставалось мало,
Она шептала, словно связывая нить,
Покуда взгляд ее не стал стеклянным,
- Ты должен жить... Ты должен жить...