Тот, кому нечего терять

Земля у Суана не любит лишних. Она открыта со всех сторон, и человек на ней виден, как муха на белой стене, — потому туда и едут те, кому надо исчезнуть, не понимая, что исчезнуть на виду невозможно.
Кадайя приехал сюда осенью, когда сухие травы стояли уже не зелёные и ещё не седые, а того неопределённого цвета, который бывает у вещей, переставших расти, но не начавших гнить. Он сошёл с поезда последним, выждав, пока перрон опустеет, и долго стоял, глядя, как состав уползает к горизонту, оставляя в воздухе медленную грязную полоску дыма. Только когда полоска растворилась, он повернулся и пошёл — не торопясь, потому что торопливость заметна, а он всю жизнь учился быть незаметным и теперь умел это так хорошо, что иногда сам терял себя из виду.
В кармане у него лежал адрес, написанный чужой рукой. Дом за городом, у самого обрыва плоскогорья, хозяин — старый овцевод по имени Ронг, который за умеренную плату приютит человека и не станет спрашивать, чем тот занимался прежде. Таких домов в окрестностях было несколько; их имели люди, давно понявшие, что молчание стоит дороже шерсти.
Ронг оказался сухим стариком. Он не спросил имени. Он показал гостю угол, кивнул на кувшин с водой и ушёл к овцам, оставив Кадайю одного среди голых стен.
Первую ночь Кадайя не спал. Он сидел на полу, привалившись спиной к стене, и слушал, как снаружи переступают и блеют овцы. Звук был домашний, и от этого делалось скверно. Кадайя привык к другим звукам — к шагам в коридоре, к щелчку затвора, к тому особому тону, с каким человек, понявший, что сейчас умрёт, начинает дышать вдвое чаще. Эти звуки он знал наизусть и умел читать в них будущее. А овцы ничего ему не говорили. Они просто жили, бессмысленно и сыто, и он ненавидел их за это, как ненавидел всё, что живёт, не оглядываясь.
Он приехал сюда не прятаться. Прятаться было поздно и незачем. Он приехал, чтобы решить одну задачу, которую вынашивал давно и которую не сумел объяснить никому из тех, кто посылал его убивать важных и сытых. Они думали, что он работает на них. Они платили, прятали, снабжали его книгами, в которых было написано, отчего происходит несправедливость и как её исправить. Кадайя читал и не понимал. Несправедливость занимала его не больше, чем овцу занимает астрономия. Его занимало другое, и об этом другом он молчал, потому что у него не было слов, а те, что были, не годились.
Задача формулировалась просто, и оттого казалась ему совершенной. На свете слишком много людей, которым есть за что держаться. У одного — ремесло, у другого — женщина, у третьего — вера, у четвёртого хотя бы привычка пить кофе по утрам, глядя в окно. Каждый из них зацеплен за жизнь крючком, и каждый крючок делает его уязвимым и одновременно — счастливым. Вот этого Кадайя и не выносил. Не страдания людского, а счастья. Страдающий ему был понятен, страдающий был почти своим. А счастливый был чужой, как чужда камню вода.
Он думал так: убивать надо не тех, кого назначают политики, а тех, кому жалко умирать. Только их. Кто рад был бы умереть — пусть живёт, в этом и наказание. А кто держится, цепляется, любит — тех вынуть из жизни, как вынимают занозу. И тогда останется на земле горстка таких, как он сам, — людей, которым нечего терять, и они будут глядеть друг на друга пустыми спокойными глазами, и никто никого не будет любить, и наступит наконец равенство, о котором так много кричали в брошюрах, не понимая, что равенство возможно только в одном — в том, чтобы всем было одинаково нечего терять.
Эту мысль Кадайя берёг, как скупец бережёт монету. Он доставал её по ночам, поворачивал так и сяк, и она всякий раз блестела ровно и холодно. Ему казалось, что он один на земле додумал до конца то, что другие бросили на полдороге.
На третий день, бродя вдоль обрыва, он увидел чужой дом.
Дом стоял в стороне, среди цветущих деревьев, и это было до того некстати среди голой рыжей земли, что Кадайя сначала принял его за обман зрения. Но деревья были настоящие, и снег цветов на них был настоящий, и оттуда, из глубины сада, тянуло таким густым и сладким запахом, что у Кадайи свело скулы. Он стоял у изгороди и смотрел, и в это время из дома вышла женщина.
Она была молода и невелика ростом, и шла она так, будто земля под ней была не земля, а что-то лёгкое и доброе, что радо нести её на себе. Она несла в руках миску, и из миски сыпала что-то птицам, и птицы слетались к её ногам без страха, и она смеялась им. Смех её Кадайя слышал издалека — звонкий, тот самый беспричинный смех, который был ему ненавистнее всего на свете, потому что он не понимал его и не мог в него войти.
Вот, подумал он. Вот образец. Вот человек, у которого крючков больше, чем у иного десятерых. У неё муж, у неё этот сад, у неё птицы, у неё утро, которое она, наверное, любит, как любят все такие, — за прохладу и за то, что оно опять наступило. Она вся — сплошная зацепка. Её и надо. Если справиться с ней, то справишься с чем угодно.
Он стоял у изгороди долго, до самого вечера, и женщина его не видела, а он видел её и говорил себе, что вернётся. Не сейчас. Он никогда не делал дело сразу. Он делал его основательно, изучив подходы, рассчитав время по чужому дыханию. Он умел ждать так, как умеют ждать только пауки и те, кому нечего терять, кроме самого ожидания.
В ту ночь он опять не спал. Но теперь ему не мешали овцы. Теперь у него была работа, и под работу он успокаивался, как другие успокаиваются под колыбельную. Он лежал и складывал в голове, как подойдёт, как окликнет, как возьмёт за руку — он всегда сначала брал жертву за руку, в этом было что-то от вежливости, и эта вежливость доставляла ему отдельное, тонкое удовольствие.
Под утро, однако, случилось странное, чего он не предусмотрел и чего никак не мог себе объяснить впоследствии. Он задремал — и вместо привычных снов, полных красной грязи и закрытых век, ему приснился сад. Тот самый, в цвету. Он стоял посреди него, и с веток на него сыпался белый цвет, и пахло так, что нечем было дышать, и где-то рядом смеялась женщина, и впервые в жизни Кадайя не хотел заставить её замолчать. Он хотел стоять и слушать. Во сне у него вдруг оказалась зацепка — желание, чтобы это длилось, — и от ужаса перед этим желанием он проснулся.
Он сел на полу, мокрый, и сердце его стучало торопливо, как у тех, кого он убивал. Впервые он почувствовал в собственной груди тот самый крючок, ту самую занозу, которую всю жизнь собирался вынимать из других. И он понял — не умом, ум молчал, — что задача его не имеет решения. Что нельзя оставить на земле горстку людей, которым нечего терять, потому что человек, у которого совсем ничего нет, всё равно цепляется хотя бы за свою пустоту, как он, Кадайя, цеплялся всю жизнь за свою совершенную холодную мысль. И мысль эта была его садом, его женщиной, его утром. Он любил её. Он держался за неё. Он был, выходит, такой же, как все, только хуже, потому что не знал об этом до этой минуты.
Снаружи светало. Овцы зашевелились, заблеяли, старик Ронг прошёл мимо окна, волоча палку. И Кадайя сидел и слушал блеяние овец, и оно уже не было ему противно. Как не был противен этот сад, эта женщина, это утро, которое наступило для всех, и для него тоже, хоть он и не просил.