***

— Удивительный вы все же человек, Ирод Арнольдович. Для чего вам Муся Жюльверновна? Она ж спит стоя как лошадь, а вечерами в тазу котят топит.
Ирод Арнольдович тяжело вздохнул, достал из кармана помятый носовой платок и вытер внезапно вспотевшую лысину:
— А что мне делать, Рахиль Моисеевна? Паспорт она вчера в суп уронила. Пока вылавливали — квитанция за квартиру отклеилась. Так теперь ни уйти, ни остаться.
И думать теперь приходится о сегодняшнем заседании жил комитета, говорили пьет она потом врёт.
Это любовь.
Это что же получается, товарищи? — председатель жилкомитета Абрам Исаакович Шмулис нервно вертел в пальцах справку о психиатрическом осмотре. — Женщина квартиру превратила в филиал скотобойни. Котят, говорит, в тазу топит. А вы, Ирод Арнольдович, просите её не выселять?

Ирод Арнольдович сидел на шаткой табуретке, сжимая в коленях кепку. Лысина его блестела в свете лампочки без абажура.

— Абрам Исаакович, — начал он тихо, — вы когда-нибудь видели, как человек суп с паспортом ест?

— Не доводилось.

— А я видел. Она, знаете ли, пальцами. Сперва вылавливала, а потом смотрела на меня сквозь мокрую бумагу и плакала. Паспорт потом сушили на батарее. Две недели он волнистый был, как её характер. И квитанция, между прочим, обратно не приклеилась. Так я теперь ни выйти, ни войти — вечный человек-прихожая.

Члены жилкомитета заерзали. Секретарша Сарра Львовна записала в протокол «вечный человек-прихожая» и подчеркнула красным.

— Это не довод, — отрезал Шмулис. — Она соседей по ночам воем пугает.

— А чем ещё пугать? — вдруг оживился Ирод Арнольдович. — Пелойя не поёт. Скажите, Абрам Исаакович, у вас есть что-нибудь, чего вы не можете объяснить, но без чего не можете жить?

Шмулис задумался. Открыл рот. Закрыл.

— Вот, — сказал Ирод Арнольдович. — И у меня нет. У меня — она. Стоит себе в коридоре. А я мимо пройти не могу — потому что любовь, товарищи.

Тишина была такой густой, что слышно было, как за стеной Муся Жюльверновна уронила пенсне.

Сарра Львовна вытерла глаза углом протокола.