Семь колокольчиков 8. Песня отваги

 Четвёртая башня. Песня отваги

Четвёртая башня парила в воздухе. Она стояла на одинокой скале, окружённой со всех сторон бездной — такой глубокой, что даже свет уставал падать в неё. Единственный путь к башне лежал через мост, сплетённый из паутины — тончайшей, дрожащей от каждого дуновения ветра, но прочной, как тысячелетняя клятва. Говорили, будто соткана она была из человеческих страхов, и потому не рвалась: страха на свете всегда хватало с лихвой.
Рустам ступил на мост, и паутина отозвалась под его ногой долгим, печальным звоном — так поёт натянутая струна, когда её касается неумелая рука. Под ним разверзлась пустота — чёрная, бездонная, без единой звезды и без малейшего проблеска надежды. И паутина запела. Это была песня страха, и каждый шаг рождал новый куплет: «Ты сорвёшься. Ты разобьёшься. Имя твоё исчезнет, как исчезает след на воде. Никто не вспомнит о тебе. Никто не придёт. Один в поле не воин».
Рустам шёл медленно, стараясь не смотреть вниз. Взор его был прикован к башне, что манила серебристым светом — далёким и спокойным, как негаснущая звезда в час перед рассветом. Но с каждым шагом паутина прогибалась всё сильнее, а страх в груди наливался свинцом, ковал ноги ледяными обручами, сковывал дыхание.
И тогда он остановился. Вспомнил вдруг, что открылось ему в книге-калитке после третьей башни — мудрость, начертанная не чернилами, а самим ветром:
 «Не бойся страха. Познакомься с ним, как с путником у ночного костра. Страх — не враг, он — страж, что предупреждает об опасности, но не приказывает. Решать — тебе. Кто подружится со своим страхом, тот и есть самый отважный».
И Рустам не стал бороться со страхом — не стал ни волком выть по-волчьи, ни притворяться бесстрашным. Он просто запел ему в ответ. Он знал: страх уважает тех, кто признаёт его, и тогда из мучителя превращается в советника. И Рустам пел о том, что страх — это старый, ворчливый страж у ворот души, который кричит: «Осторожно!», но не имеет права запирать дверь. Он пел, что отвага — это не отсутствие страха, а умение идти дальше, когда ноги дрожат, а сердце колотится где-то у самого горла. «Глаза боятся, а руки делают», — выводила мелодия, и голос Рустама сплетался с голосом паутины, как две нити в одной пряже.
И в тот самый миг, когда паутина, казалось, уже готова была лопнуть с резким стоном, Рустам почувствовал, что его шаги стали лёгкими, почти невесомыми. Он не шёл — он парил над бездной, и бездна эта больше не пугала его, ибо он понял: даже в падении можно обрести крылья, если принял свой страх. Мост перестал прогибаться — он нёс его, как надёжные руки.
Когда Рустам ступил на каменный пол башни, четвёртый колокольчик сам сорвался откуда-то сверху и упал к его ногам, зазвенев сухо и чисто, словно капли первого дождя о жестяной карниз. В его звоне жила песня отваги — не та, что кричит о себе на площадях, требуя славы, а та, что тихо и неслышно бьётся в груди всякого, кто однажды не сдался.
И тут же, словно из воздуха, перед ним соткался седобородый маленький старичок — ростом не выше локтя, но с глазами, в которых светилась бездна мудрости.
— Ты переборол страх, — сказал он, и голос его был похож на шёпот сухого тростника. — А значит, переборол самого себя. Запомни: отвага уважает не тех, кто страха лишён, а тех, кто сильнее своего страха. Иди теперь прямо на юг, и там, в сердце пустыни, увидишь белую башню — башню Одиночества. В ней возьмёшь пятый колокольчик.
Сказал — и растаял, как утренний туман над ущельем, только лёгкое облачко пара ещё мгновение висело в воздухе. Рустам поднял колокольчик Отваги, повесил его на грудь рядом с остальными, и четыре голоса тихо запели в унисон его сердцу. А путь лежал дальше — в пески.