Чужая радость

Вспомнила случай в цирке, когда мне было три-четыре года. Клоун кинул мне мяч, который я должна была бросить ему обратно, как все другие дети. Но я вцепилась в этот мяч мёртвой хваткой, решив, что клоун мне его подарил, и не отдавала, как меня ни уговаривали. А когда отняли – подняла жуткий рёв, так что пришлось покинуть представление. Тогда я ещё не понимала, что отдавать что-то гораздо приятнее, чем брать.
Когда родители разошлись и мы встречались с отцом по выходным, он покупал мне то, что я больше всего любила: шоколадку и трёхлитровую банку томатного сока. Мы шли на нашу старую квартиру на Советской, где в это время никто не жил, я садилась на спинку кресла, ногами упираясь в подоконник (моя любимая поза), раскрывала новую подаренную отцом книжку, хрустела шоколадкой, запивая томатным соком, блаженствовала. И краем глаза видела, как отец сидел в сторонке и смотрел на меня. Просто смотрел и радовался моей радости. И мне было тогда непонятно: наслаждаюсь я, а счастлив он — как это?

Как под окном деревья разрослись!
Как генеалогическое древо...
В тот год, когда вы с мамой развелись,
ты приходил ко мне домой по средам.

Мне этот день все годы душу грел.
Ты покупал мне сок и шоколадку.
Я ела и читала. Ты смотрел.
И это было нам обоим сладко.

Чужая радость больше, чем своя...
По ней сейчас справляю я поминки.
Деревья облетевшие стоят,
как наших душ рентгеновские снимки.

Похожий случай был с мамой. Она была очень щедрой. Ни в чём не знала меры. Помню, мне было лет пять-шесть. Мы жили небогато, подарками меня особенно не баловали. И вдруг однажды накануне моего дня рожденья мама приходит с работы оживлённая, радостная и говорит мне: «А ну-ка отвернись!» Что-то достала из сумки. – «Теперь можно». Я поворачиваюсь и вижу у неё в руках – платье. Такое, о каком мечтала! Вернее, даже не мечтала. –«Примерь!»
Я облачаюсь в обновку, верчусь перед зеркалом, порхаю по комнатам. Радость распирает грудную клетку. Мне хочется во двор, похвастаться подружкам. Но мама не отпускает. – «Подожди. Отвернись снова!» И – о чудо! – Снова платье. Ещё лучше прежнего! Я пляшу что-то вроде лезгинки, целую маму, не налюбуюсь на свои наряды. И вдруг опять: «Отвернись! Можно!» Ещё одно! Это уже какое-то невозможное счастье. Так не бывает... Такое бывает только во сне... И так было... семь раз! Она мне купила тогда семь платьев. Кажется, на всю зарплату. Я их до сих пор все помню: фасоны, расцветки, всё-всё. Мама умела дарить радость.
Когда мне исполнилось восемнадцать лет, она мне подарила Ленинград (тогда он ещё так назывался). Боже мой, какой это был незабываемый месяц. Мы побывали с ней везде: во всех музеях, на всех экскурсиях. Бродили в белые ночи по Невскому, по старинным улицам, любовались Петергофскими дворцами, фонтанами, памятниками, роскошными парками Павловска, мрачными петербургскими домами. Счастливее лета у меня не было.
Когда мама уже болела, не вставала, она решила устроить мне праздник на день рождения. Отдала всю свою пенсию соседке с наказом – что купить. Придя к ней в этот день, я остолбенела: весь стол был уставлен жутко дорогими деликатесами: ананасами, чёрной икрой, фруктами, чего я сама себе никогда бы не позволила. А она, лежа в кровати, сияла: смогла-таки поздравить меня по-царски! Ей хотелось, чтобы я в этот день ничего не готовила, а только отдыхала и наслаждалась вкусной едой. А как мы будем жить потом месяц, как сводить концы с концами – она об этом не думала.
В следующем году я постаралась пресечь это расточительство: уверяла её, что мне не нужно никаких подарков, объясняла, что денег на необходимое не хватает, что мы не можем себе этого позволить. Говорила, как мне казалось, разумные вещи. А мама вдруг заплакала: «Что же это такое, я дожила до того, что даже подарок тебе сделать не могу...» Я ей сделала больно, дала ощутить свою беспомощность. Как многого я не понимала тогда, смотря лишь со своей колокольни.

Помню домик наш, невелик,
коммуналки многоголовье.
И сикстинской мадонны лик
над младенческим изголовьем.

В тех чертах я видала то,
что в тебе озаряло светом.
И жила с ощущеньем, что
я расту под твоим портретом.

Я иду к тебе по тропе,
что прервётся у края поля.
С каждым годом и днём к тебе
приближаюсь всё боле, боле.

Принимаю подарки твои –
лучик, бабочка или цветик.
Ты любовью меня напои,
передай от тебя приветик.

Как из рук твоих молоко,
как в твоих волосах заколка...
Мама, мне тут недалеко.
Мне уже до тебя недолго.

Когда в моей жизни появился Давид, день часто начинался для меня цветами. Это бывало и без повода, хотя повод всегда находился — успешно прошедший вечер, публикация стихов, вышедшая книга, годовщина нашей встречи… Давид бежал на базар, пока я сплю, и покупал там самые шикарные — всегда ярко-красные – розы на длинных толстых стеблях. Я выходила из спальни и первое, что видела – этот пунцовый букет в большой вазе на столе. И ахала от восторга.
Я-то любила больше цветы пастельных тонов, розовые, кремовые, карминные. Но эти розы были превыше всех вкусов и предпочтений. Эти огненно-красные цветы буквально кричали о любви. Это была сама любовь.
В 90-е годы мы трудно жили, с деньгами было туго, и когда надвигался мой день рождения, смыкающийся с 8 марта, я умоляла Давида не покупать мне таких шикарных цветов, наш бюджет бы этого не выдержал. А втайне ждала, что он меня не послушает… И каждый раз, несмотря ни на что, утром этого дня меня ждали на столе роскошные красные розы на длинных стеблях. Давид покупал самые крупные и дорогие, что были на лотках. И сейчас, спустя годы, я думаю, как же он был прав тогда! Всё денежные трудности, крупа по талонам, лишения привычного, долги и прочие неурядицы — всё постепенно рассасывалось, так или иначе разрешалось, забывалось. А эти розы, кричащие о любви, ощущение себя Женщиной, балованной, лелеемой и желанной – я буду помнить всю жизнь.
На вечере памяти Давида Людмила Калинина принесла мне точно такой же букет алых роз, на мощных длинных стеблях. Как она догадалась? У меня брызнули слёзы.

Цветы по праздникам и на похоронах…
цветы в границах, в рамках дисциплины...
Но это было точно не про нас.
Спасением от плена или сплина,

они цвели на кухне, на столе
и в нашей жизни были вне контекста,
они хранили жизнь мою в тепле
и не было на нежность лучше теста.

Ты покупал мне розы по утрам
и выбирал всегда на длинных стеблях.
Я ахала, едва глаза продрав,
как будто огонёк в душе затеплив.

Так были розы огненно красны –
цвет страстности, пылающих признаний,
и жили мы всегда среди весны,
не важно, за окном — зима, весна ли.

А на ночь ты их в ванну опускал,
так бережно их лепестки расправив,
как будто не цветы — меня ласкал,
и это было вне границ и правил.

Теперь же, приходя в твой новый кров,
такие же я покупаю розы,
чтобы «люблю» сказать тебе без слов
и отогреть от твоего мороза.

Какое же это счастье – дарить радость тому, кого любишь. Я долго этого не понимала. Ещё до встречи с Давидом я, отдыхая в сочинском лагере «Спутник», познакомилась с одним парнем. Случайно, в автобусе. Он ухаживал за мной весь лагерный срок до самого отъезда, водил меня в рестораны, угощал чёрной икрой, заказывал там для меня мои любимые песни, подарил даже какую-то дорогую заколку для волос, но ни разу — ни разу! – даже не попытался поцеловать. А я не хотела делать первого шага. Он мне не очень-то и нравился.
Когда я уезжала, Олег – так звали парня – пришёл меня проводить, принёс букетик из пяти роз и что-то из еды мне в дорогу. Последнее было особенно трогательно. Мы успели обменяться адресами. Изредка переписывались. Потом я пригласила его к нам на дачу на лето.
И хоть я не любила его, но решила присмотреться — может, смогу привязаться и полюбить со временем. Но всё время ловила себя на мысли: вот если бы вместо него со мною был Давид! И сразу всё преображалось. Я поняла, что этот мальчик мне никогда не заменит его. Зачем я себя обманываю? Я сказала Олегу, что меня срочно вызывают на работу, что ему, к сожалению, надо уезжать. Так закончилась тогда эта история. От него ещё продолжали какое-то время приходить письма, на которые я потом перестала отвечать, и наша переписка заглохла.
Прошло почти сорок лет. Как-то я разбирала содержимое старого шкафа и наткнулась на стопку писем от этого «парня из автобуса», как я для себя его называла. Решила перечитать их, чтобы, по выражению М. Волошина, «вспомнить самого себя». Это было незабываемое ощущение. Словно на машине времени я перенеслась в годы своей юности, в другую эпоху. По этим письмам я поняла, что Олег всё это время любил меня, по-настоящему любил. Я понимаю этот язык любви, язык тоски, я сама любила и могу отличить истинное от мнимого, это было настоящее. Раньше я этого не видела, не замечала. Он казался мне на фоне Давида обыкновенным, неброским, незаметным пареньком, но на фоне Давида любой показался бы таким, а теперь я увидела этого мальчика другими, уже взрослыми женскими глазами, увидела, сколько было в нём чистоты, благородства, самоотверженности. Сколько светлой, грустной, беспафосной, безропотной любви.
Нет, я ни о чём не жалею, и вернись всё назад – снова без сомнения бы выбрала Давида. Жизнь с ним была такой яркой, счастливой, наполненной, что я не устаю благословлять каждый день этой жизни, и сама себе завидую, что это со мной было. Но эта робкая, тихая, незамеченная мной и неотвеченная любовь «парня из автобуса», любовь, которая «не ищет своего», как звёздочка, невидимая рядом с солнцем, вдруг встала передо мной во весь рост, и обласкала своими лучами, и согрела своим ненавязчивым теплом. Я вдруг увидела всё это каким-то внутренним зрением: как провожал до ворот лагеря, прощаясь с грустной смущённой улыбкой, как заказывал в ресторане любимые песни, радуясь моей радости, как бежал к уходящему поезду с розами в руках и свёрточком еды мне в дорогу, как ловил и вялил красную рыбу мне в подарок, как нёс через лужи, когда я уснула в троллейбусе, как сидел, сгорбившись, один в комнате, не зажигая света, когда я пришла от Давида, как сказал: «я, наверное, люблю тебя...», как пытался увидеть с самолёта нашу дачу, как просил в нескольких письмах прислать мою фотографию (а я так и не прислала), как тосковал и не находил себе места в своём холодном Норильске (а я не почувствовала этого)… Нет, я не любила его, но… что-то такое… Что-то такое, спустя столько десятилетий, всё же настигло мою душу, окликнуло, тихонько тронуло за плечо: «Эй! Я ещё здесь… Я с тобой… Мне кажется, я люблю тебя».

В ресторане заказывал мне всё «Жену чужую»,
эту песню нигде потом найти не могла.
Наша юность промчалась, зачем же её бужу я,
всё укрыла навек пеленой туманная мгла.

Я и вправду стала потом чужою женою,
но поверх наших свитых позже счастливых гнёзд
всё мне видится лето морскою волной сплошною,
и как ты на руках меня через лужи нёс.

Как ракушки дарил, как купил для волос заколку,
как сказал, что любишь, не поднимая век.
Пролетела жизнь, в нашей встрече не было толку,
не любимый, но любящий мой родной человек.

В «одноклассниках» позже увижу тебя на фото –
новогодний стол, уютно, жена, родня...
Но я чувствую, что любил ты все эти годы
лишь одну меня, лишь только одну меня.

Прошли годы, прежде чем я поняла, ощутила сама, что это такое – радоваться чужой радости. Что это гораздо большая радость, чем та, которую доставляют тебе. Однажды я захотела сделать тебе сюрприз в день рождения, протянула пакет и предложила угадать, что это. Когда ты засунул руку внутрь, нащупал тёплый пушистый мех зимней шапки и твоё лицо озарила счастливая детская улыбка, меня захлестнула такая горячая волна радости, что я поняла – это всё, я отныне уже не принадлежу себе. И страстное желание увидеть снова эту детскую радость в твоих глазах гнало меня в любую погоду бежать куда-то, в любой конец города, заставляло придумывать, изобретать, отыскивать тебе новые и новые сюрпризы. И это желание было сильнее доводов рассудка, женской гордости, правил приличий, всех этих химер для меня больше не существовало. Только твои глаза и улыбка, которую мне хотелось раздвинуть до ушей.

Ты навек в моём сердце прописан,
не за доблести и красоту,
знай, что ты мною узнан и признан,
и обласкан, как в детском саду.

Я люблю тебя напропалую,
и дарю, и варю, и налью.
Я тебя не милую – балую,
и любимою сластью кормлю.

Новый год – словно сваха и сводня – 
всех повяжет в весёлой гульбе.
И мне нужно так мало сегодня –
лишь улыбку ребёнка в тебе.

***

Радовать тебя да баловать,
и хотела б, чтоб тебе
не пришлось бы больше вкалывать,
жить бы в мире и в тепле.

Чтоб заботы с опасеньями
не коснулась даже тень,
чтоб субботы с воскресеньями
повторялись каждый день.

Чтобы к чаю были тортики,
было чтиво по душе,
а в глазах плясали чёртики,
и улыбка до ушей.

***

Мы ходим, лавируя между людьми,
и так одиноки все там.
Пылятся наши запасы любви,
закутанные брезентом.

А надо бы просто и без затей
любить людей, человеков,
любить их словно своих детей,
без бонусов и кешбеков.

А лишь потому, что губы для губ
и плечи есть для объятья,
и им, как птенчикам из скорлуп –
нужны мы все без изъятья.

Как важно, чтоб кто-то сказал: «привет»,
и поднял бы тост: «Лехаим!»
А в темноте мы идём на свет
или в себе зажигаем.

***

Эта нежность моя как больное дитя,
как привычно родная беда.
Лишь однажды её от тебя обретя,
буду нянчить отныне всегда.

Я сроднилась с тобой, как с родимым пятном –
не отрезать, не разлепить.
Как больное дитя – что всегда об одном,
не могу же его я убить.

Я гляжу на тебя сквозь балкона стекло,
как его продувает Борей.
Забери у меня, о мой боже, тепло
и птенца сохрани и согрей.

Все следы те метелица к нам замела,
как сугробы – преграды, табу...
Но я лишь очарована, не умерла,
я уже просыпаюсь в гробу.

Заплету эту нежность в анапест, хорей
и закутаю, словно дитя.
Пусть согреет теплее огня, батарей,
к тебе ночью метельной летя.

***

Буду память в бреду допрашивать:
покажи мне меня, меня,
ничего не дав приукрашивать
в неподкупных софитах дня.

Это та, вдали – неужели я?..
но в ответ лишь легенда, миф,
и одно твоё отражение
в умилённых зрачках моих.

Где граница проходит ярая,
что проводит, кто не велит,
где твоя рука, где моя рука,
у кого теперь что болит.

***

Хоть дёгтем жизнь мою вымажь –
к любви не пристанет грязь.
Мой вечный малыш, любимыш,
с душой твоей лажу связь.

И слова высокий градус
превыше, чем все суды.
Ты чья-то чужая радость
и песня моей судьбы.

Наш путь с тобой запорошен –
непрошена, не жена.
Но где-то в далёком прошлом
я тоже тебе нужна.

***

Я с тобой хотела б век
слушать шум дождя,
из окна смотреть на снег,
целовать шутя.

Класть конфету в твой карман
и махать вослед,
различая сквозь туман
милый силуэт.

Улыбаться в сладком сне,
на звонок спешить...
Вот и всё, что нужно мне,
чтоб счастливой жить.

Словно скульптор, отсеку
лишние куски –
ненасытную тоску,
белые виски,

отсекаю боль и гнев,
пепел и золу...
Только белый снег в окне,
беглый поцелуй.

Быть невинной как дитя,
разливая чай.
И любить тебя шутя,
словно невзначай.

***

Ни будущего нет, ни прошлого,
лишь настоящего чуть-чуть...
Хочу тебе всего хорошего.
Не «будь со мной», а просто «будь»!

Ты улыбаешься так молодо,
как будто лучики сквозь тьму...
Скажи, тебе теперь не холодно?
Теперь не страшно одному?

Да, знаю, что уже не маленький,
но я отодвигаю смерть,
чтобы цветочек этот аленький,
в снегу замёрзший, отогреть.

Не буду ничего загадывать,
в глаза заглядывать судьбе,
а буду жить, любить и радовать
ребёнка милого в тебе.

***

Я слишком тебя люблю,
чтоб воспринимать серьёзно,
но этим не умалю,
когда умиляюсь слёзно:

как птенчик или зверёк,
нуждающийся в опеке,
на нежность к себе обрёк,
что вдруг увлажняет веки,

когда вместо взрослых слов –
блаженный сюсюк и лепет,
как птица несёт улов
и гнёздышко в сердце лепит.

Сильнее те, кто слабы.
Любить как дитя, зверушку,
и тушку своей судьбы
бросать тебе как игрушку,

чтоб сердце твоё – дитя –
лишь тешилось, утешалось,
я буду любить шутя,
душа в себе боль и жалость.

***

На торте свечки зажигаю,
а ты задуй.
Жизнь как воздушный посылаю
я поцелуй.

И отступает прочь печалька,
тень от лица,
когда как розовая чайка
кормлю птенца.

Земля пылает под ногами,
гремит фугас,
а я обеими руками
держусь за нас.

Да, кто с мечом приходит, тот и
гиб от меча.
Но смерть устала от работы,
её меча.

Уходит жизнь, уходят люди
водой в песок,
но как и прежде лучший в клюве
тебе кусок.

Осмеян белый голубь мира,
все на войну!
О не оставь, что сердцу мило,
меня одну.

Судьба отныне на кону ведь
и страх невстреч...
И накормить, и приголубить,
и уберечь.

Пусть будут вкусные обеды,
свет меж людьми.
И это будет днём победы
моей любви.

***

Я смешала сказки, так волшебней –
мы из разных сказок и миров,
и к тебе явилась из соседней –
с пригоршней сюрпризов и даров.

Я теперь нигде и ниоткуда,
но ты не пугайся, если вдруг
приключится маленькое чудо
и тебе поможет тайный друг.

Я приду Оттуда на минутку –
капюшон надвинуть, чай согреть.
Не сочти за розыгрыш и шутку –
это всего-навсего несмерть.

Я теперь пройду в ушко иголки,
брови удивлённо не суровь.
Собери любви моей осколки,
пролитый бульон ещё не кровь.

Ничего не кончится бесследно.
Всё приходит, если очень ждём.
Буду я любить тебя бессмертно,
будешь мной посмертно награждён.

***

Уйму и печаль, и усталость…
Но что же осталось взамен?
Осталась великая жалость
без пауз и без перемен.

К любимым, к забытым, к болезным,
в слезах коротающим век,
кто в души негаданно влез к нам,
да так и остался навек.

Ко всем, за кого мы в ответе,
чьей не удержали руки.
Они беззащитны, как дети,
беспомощны, как старики.

Они как комета Галлея,
что скрыли от нас небеса...
Но в мыслях храню и лелею
улыбки, слова, голоса.

***

Как ребёнок в детском саду,          
что забыли когда-то забрать
и оставили тут на беду
одному догорать...

Жизнь промчалась – иду, иду!
Тебе не с кем в саду играть.
Я несу для тебя еду...
А уж умирать.

Что за с временем ерунда,
словно ветром его отнесло...
Это божья соломинка, да?
Нет, Харона весло.

Я хотела к тебе скорей,
но была другим занята.
Почему тут вместо дверей
отлита плита?

***

Нет, будем о грустном, будем –
далёком, родном, напрасном,
хоть хочется больше людям
о грозном или о грязном.

Мы все на этой планете,
оставшиеся одними, –
в саду забытые дети,
что верят – придут за ними.

Живём мы какой-то миг тут,
всё застила цель благая,
но верят: найдут, окликнут…
Ну вот я вас окликаю.