Обо всём и ни о чём...

«Давно ушедшим от уходящих»

Сирень...
Цветами не обласканный,
сам ­– не Сократ и не Платон,
смотрю, как Май, меняя лозунги,
сбивает дронами планктон.
Затейник сон смежает веки.
Там
мадонны в роли повитух.
А рядом, в Шахматово, Бекетов, *
и с ним – Кублицкий-Пиоттух.
Там мальчик Блок, читая тётушек,
Роняет пригоршни стишат.
Загадки в тропах-перевёртышах
по всем тропинкам мельтешат.
Ещё в Ивановке Рахманинов
Сиренью той не увлечён.
А сон-колдун вертел-заманивал
в судеб воронку утлый чёлн.
Но всё ядрёней фея-музыка
в садах-имениях лилась.
И Май запутывался в лозунгах,
как в оправданьях ловелас.

29.05.2026
PS:
Ловелас, реверанс... Это я – о последней строчке. К Маю. Типа, мелькало: Творя, по-дамски, реверанс.
К чему (опять-таки) вся эта завихрень?! Обо всём и ни о чём...
К слову... К Сиренью той не увлечён зашло (в рифму) с челном, под возможное недоумение: что ещё за чёлн!?
Как вариант:
А сон-колдун вертел-заманивал,
стишки слагая ни о чём.
И всё-таки:
Сирень... Вслед Валиному. С тем рахманиновским романсом (из цикла 1902-го года). К тому времени Сергей Васильевич (1873-1943) сложил уже и так запавший мне 2-й концерт (1901), коим знаменовался его выход из глубокого творческого кризиса.
Кстати, именно в 1902-м он венчался с пианисткой (и певицей) Натальей Сатиной (1877-1951), дочерью статского советника и, между прочим – своей двоюродной сестрой. А Сатины те происходили из утративших княжеский титул Рюриковичей. И Ивановка, где так знатно творилось и жилось (с 1889 по 1917) С. Р., была их имением.
По-моему, самую усадьбу, в отличие от той (Блока), в Шахматово, буйные крестьяне благодарно не сжигали.
Ох, уж эти дворяне... То я – к двоюродству.
А род самого Рахманинова восходил (по семейной легенде) к молдавскому господарю Стефану Великому.
Мабыть, и Сирень композитор сложил к той свадьбе. Впрочем, мабыть здесь ни к чему. Так и было. Весь цикл, составляющий Опус 21, из 12 вокальных коротышек (миниатюр). За каких-то 20 дней, накануне.
Как светлые, изящные (в той дюжине), так и тревожные-драматические. Например, «Над свежей могилой» (на стихи Надсона). Или  скорбное «На смерть чижика» (ст. В. Жуковского).

В сем гробе верный чижик мой!
Природы милое творенье,
Из мирной области земной
Он улетел, как сновиденье.

;Он для любви на свете жил,
Он нежной песенкой ответной
За ласку нежную платил,
И подлетал к руке приветной...

А завершительное «Как мне больно»?! На стихи Г. Галиной.

Как мне больно,
Как хочется жить…
Как свежа и душиста весна!
Нет! не в силах я сердце убить
В эту ночь голубую без сна.
Хоть бы старость пришла поскорей,
Хоть бы иней в кудрях заблестел,
Чтоб не пел для меня соловей,
Чтобы лес для меня не шумел,
Чтобы песнь не рвалась из души
Сквозь сирени в широкую даль,
Чтобы не было в этой тиши
Мне чего-то мучительно жаль!

Ох, и сложные натуры у этих творцов-художников были... Я – о Рахманинове. О резких перепадах в его настроении.
А Галина Галина (урождённая Глафира Николаевна Мамошина, 1870(?)-1942), родившаяся в семье уже Адольфа Ринкса и в отчество от того оставшаяся) посвящала свой верш (из первого авторского сборника, 1902), носивший название «Весенняя ночь», шурину Рахманинова Владимиру Александровичу Сатину.
К тому времени Адольфовна носила (по первому замужеству) фамилию Эйнерлинг, ну а по второму стала уже Гусевой-Оренбургской.
Уходила в революцию (первую русскую, 1905-го), выходила... И померла то ли в блокадном Ленинграде, то ли где-то в эмиграции. Муж её (литератор Сергей Иванович Гусев-Оренбургский, 1867-1963) был родом из оренбургских казаков. В ту Гражданскую где только и с кем (в основном, с белыми) не скитался... В 1921-м убыл в русский город Харбин, в 1923-м – в Нью-Йорк, где и провёл оставшуюся жизнь.
А едва ли не самым знаменитым у Галиной вершем стал «Лес рубят...», дюже понравившийся Ленину и зашедший в сборник «Песни борьбы» (в редакции «Искры»), в разделе «Из весенних мотивов 1901 года».
Да ужжжж... Это я – о русском дворянстве и творческой интеллигенции. Куда их только не заносило!
Но, теперь – Баста! Кончились. Да и нонешняя (не ведаю, как назвать) Страна от всех этих европейцев напрочь отреклась. Дальше – только Скрепы. Дугинские колпаки и заветы Чучхе.
Ой! Отвлёкся... А ить у меня (по своему вершику) много чего мельтешило. Обо всём и ни о чём. С завёртыванием в Воронку Судеб.
Кстати (опять...), открывался тот Цикл, у Рахманинова, миниатюрой «Судьба», на стихи Алексея Апухтина. Впрочем, само стихо не такое и короткое.
Потому приведу лишь самое начало.

С своей походною клюкой,
С своими мрачными очами
Судьба, как грозный часовой,
Повсюду следует за нами.

За сим прерываюсь (не исключаю, что продолжу – в своё Обо всём и ни о чём).

* Да. В стишке своём я чуть исказил прозвище дедушки Блока (если поверить метру-рифме). В действительности он был-таки БекЕтов, а не БЕкетов. И само (тюркское) прозвище происходило не от Бек (господин), а от БекЕт. У французов оно превратилось в Пикет.
Мабыть (не факт!), слово пришло в русский язык именно из французского (piquet) через немецкое (Pikett) в XVIII веке. Первоначально оно означало «небольшой сторожевой отряд» или «колышек для ограждения».
Или, при протестах-забастовках... Пикеты.
Если вести от французского, то ст.-франц. piquer «колоть, протыкать, прокалывать», далее от лат. основы piccare. Родст. франц. pique «пика».
Но здесь (у нас) – таки тюркское. И – как-то казацкое. При всей любви дедушки Блока ко всему французскому.
А у казаков, бекетчик (к слову) – часовой, караульный. Так что, БекЕт – Караул (!).
То, что ударение в фамилии приходится на второй слог, запечатлел и внук (в своём «Возмездии»):

И ректор университета
Бывал ботаник здесь Бекетов,
И многие профессора,
И слуги кисти и пера