Илиада. Песнь Первая

Илиада, Гомер, IX век до н.э.

О, муза, прошу, помоги применить амфибрахий
Чтоб пересказать “Илиаду” — Гомерово чудо,
Так, чтобы понятны всем были места и герои
События, страсти и чтобы на все сил хватило!

Песнь Первая

Расскажем о гневе Ахилла, Пелеева сына,
Принесшем отважным ахейцам несметные беды.
К Аиду отправились смелые души героев,
Тела их достались собакам и падальным птицам.
Так твердая воля свершалась всесильного Зевса
С тех пор, как с царем Агамемноном, сыном Атрея,
Ахилл разругался — блистательный воин ахейский.

И кто же рассорил достойных мужей на Олимпе?
Рассорил их бог лучезарный — сын Зевса и Леты,
Сияющий в блеске своем Аполлон величавый.
Наслал на ахейцев, косящую воинов язву
За то, что их царь обесчестил жреца его Хриса,
Когда тот на берег пришел к многовесельным лодкам,
Неся в руках жезл золотой с Аполлоновым знаком,
И выкуп бесчисленный грекам принес, собираясь
Просить отпустить его дочь из ахейского плена.

Просил двух Атридов особенно — сынов Атрея,
Царя Агамемнона, брата его, Менелая:

— Прекраснопоножные воины, будут к вам боги,
Живущие в светлых домах на высоком Олимпе,
Щедры, и падут неприступные вам стены Трои,
А после домой вы вернетесь с богатой добычей!
Мне ж дочь возвратите, прошу, за бесчисленный выкуп,
Который принес я для вас от лица Аполлона!

Простые ахейцы прислушались к голосу Хриса,
Решили почтить Аполлона, принять его выкуп.

Но царь Агамемнон озлобился, слушая просьбу:

— Что б я тебя, старец, не видел здесь больше у лодок!
Твой жезл и венки Аполлона на нем не помогут.
А дочь твою старость скорей, чем свобода, настигнет
Вдали от родных, там, в Аргосии нашей великой,
За ткацким станком и на ложе моем будет век свой
Она проживать. Уходи! Не испытывай гнев мой!

И старец ушел, повинуясь, не вымолвив слова,
Вдоль берега молча он брел в шуме грозного моря.
И лишь отойдя далеко, наконец он взмолился,
Отчаянно богу взмолился его, Аполлону:

— Услышь меня, о сребролукий мой бог-небожитель!
Над городом Хрисом и Киллой священной ты властен,
И остров Тенедос под сенью твоей процветает.
Я кровлей покрыл храм, который в твою честь поставлен!
Я жирные бедра быков приносил тебе в жертву!
Исполни ж и ты мою просьбу, о Феб лучезарный!
Пусть греки заплатят за слезы мои, пусть заплатят!

И просьбу услышал его Аполлон, и с Олимпа,
С вершин его гневом божественным в сердце пылая,
Сошел, на плече неся лук и колчан за спиною.
И стрелы гремели от каждого шага в колчане.
Он шел, вместе с ним ночь сходила на берег ахейский.
Вдали от ахейцев сел Феб и пустил свои стрелы,
И ночь рассекли звуки лука небесного бога.

Сначала на мулах и псах проступать стали язвы,
Потом загорелись костры по всему побережью —
Ахейцы сжигали тела своих бедных собратьев,
Которых разил, не щадя, Аполлон колченостный.
Прошло девять дней так. Ахилл созывает ахейцев.
Его надоумила в том белорукая Гера —
Богиня жалела данайцев, смердящих кострами.
Когда же собрались они на совет, перед ними
Ахилл быстроногий поднялся, к царю обратился:

— Атрид! Нам, без битв потерявшим сородичей наших,
Домой возвратиться живыми получится вряд ли!
Война и болезнь истребят нас у стен Илиона!
Давай обратимся к жрецу, к прорицателю или
Найдем толкователя снов, что от Зевса бывают?
И он объяснит нам причину для стрел Аполлона:
Нарушили клятву мы? Не поднесли гекатомбу?
(Сто жертвенных жирных быков лучезарному богу.)
Так мы отдадим ему дань, лишь бы он нас оставил!

Ахилл произнес, и за ним слово взял себе Калхас,
Сын Фестора — птицегадателем был он из лучших.
Он ведал о прошлом, о будущем и настоящем.
Он вывел армаду ахейскую под стены Трои.
Ему прорицания дар был вручен Аполлоном.
Но, прежде чем выступить, он обратился к Ахиллу:

— Открою всех бедствий причину сейчас я, но прежде
Ты мне поклянись, что меня защитишь от проклятий
И словом своим защитишь, и рукою железной.
Ведь я объясненьем разгневаю мужа Аргоса,
Которого там, да и здесь все ахейцы боятся!
Когда обижается высший на низшего, тут уж
Надеяться нечего, даже пускай гнев утихнет:
Ведь будет обида храниться до дня искупленья.
Ответь, защитишь ли меня, Ахиллес быстроногий?

Ахилл так ему отвечает, негромко и твердо:

— Открой смело всем прорицание от Аполлона,
Который тебе открывает, что было и будет,
А я поклянусь тебе им, ведь и Зевс его любит:
Никто, пока жив я, никто тебя, Калхас, не тронет.
Никто на тебя своих рук здесь у нас не наложит,
Хотя бы и сам Агамемнон им вдруг оказался,
Который считает себя первым между ахейцев!

С такою поддержкой совсем осмелел честный Калхас:

— Ни клятву нарушили, ни пронесли гекатомбу —
Жреца обесчестил его Агамемнон великий,
Не отдал за выкуп жрецу ему дочь дорогую.
За это наслал Аполлон на нас беды без счета!
И не прекратит он на нас стрелы облаком сыпать,
Пока не вернем мы отцу светлоглазую деву
Без дара, без выкупа, да и еще гекатомбу
Свою приведем в город Хрис и пожертвуем храму!

Закончил речь Калхас, и сам Агамемнон поднялся —
Атрид, царь Аргоса, ахейского войска водитель.
Он еле держался, обида его распирала,
Наполнились очи огнем его жуткого гнева.
Недобро взглянув на гадателя, начал он злобно:

— Ты только и можешь нам зло предвещать, прорицатель!
Тебе это нравится, нам говорить только злое!
Хорошего мы от тебя, предсказатель, не слышим!
И снова ты голову славным ахейцам морочишь!
Ты им проповедуешь, что от того бродит язва,
Что Хрисову дочь не отдал я за жреческий выкуп!
Да, я отказался затем, что она мне дороже.
Она мне милей Клитемнестры, законной супруги!
И если сравнить их, то Хрисова дочь не уступит
Ни ростом, ни статью, ни быстрым умом, ни искусством.
И то я готов, если так возвратить ее Хрису,
Когда лишь от этого нету удачи ахейцам.
Но как мне тогда одному без награды остаться?
Единственному из Аргоса здесь быть без добычи?
У всех на глазах потерять свою честную долю?

Ему быстроногий Ахилл отвечал, возражая:

— Славнейший Атрид, ты в стяжательстве самый искусный!
Не могут ахейцы отдать ничего тебе больше!
Не знаем мы, где, из чего тебе что-нибудь выдать!
Все, что мы разграбили раньше, на всех разделили,
А то, что поделено, снова собрать мы не можем!
Ты деву отцу возврати, не гневи Аполлона.
Ахейцы тебе возместят многократно все, если
Дарует когда-нибудь Зевс нам упорную Трою!

Ему Агамемнон теперь отвечает Аргосский:

— Хоть храбр ты, подобный богам, Ахиллес, но не надо
Пытаться меня обмануть, одурачить наивно.
Ты хочешь остаться с наградой своей, а меня же
Оставить лишенным награды моей добровольно.
Ты знаешь, с кем дело имеешь, Ахилл быстроногий!
И если мне дар от ахейцев не будет по сердцу,
Я сам заберу то, что я посчитаю мне должным,
Хотя бы твоим, Одиссея, Аякса то было.
Возьму, не смотря на ваш гнев и на ваши обиды!
Но к этим делам мы вернемся когда-нибудь после.
Сейчас же наш черный корабль на светлое море
Спускайте, гребцов на него, гекатомбу сгоняйте,
Взводите на палубу дочь краснощекую Хриса
И кормчим назначьте особого мудрого мужа —
Аякса, или Одиссея, иль Идоменея,
А может тебя, всех грознейшего мужа Ахилла?
Чтоб нам дальновержного бога совсем успокоить!

И мрачно взглянул, исподлобья, Ахилл на Атрида:

— Но как, бесконечно бесстыжий ты, корыстолюбец,
Ты хочешь, чтоб слушались дальше тебя твои греки?
Ходили б они за тобой или в битвах сражались?
Я из-за троянских копейщиков здесь очутился?
Они провинились ли чем-то, скажи, предо мною?
Коров и коней они гнали сюда с моих пастбищ?
Моя плодородная Фтия от них пострадала?
Стоптали поля они мне, что мужей моих кормят?
Но им по горам не пройти и широкому морю.
Мы здесь и с тобой, чтобы ты себя тешил победой!
Ты, пес, и твой брат Менелай, чтобы были довольны!
Об этом ты, видно, забыл, ты об этом не думал
И с легкостью мне угрожаешь отъемом награды,
Заслуженной, данной ахейцами мне, не тобою.
И то, что достанется мне после гибели Трои,
Никак не сравнится по блеску с твоею добычей!
Тогда как всю тяжесть сражений у стен Илиона
Беру на себя я, а тяжесть раздела добычи
Ложится на плечи твои! И ты больше уносишь
К своим кораблям, а не я — я довольствуюсь малым!
Довольно мне! Я возвращаюсь обратно во Фтию!
Уж лучше с пустым кораблем мне туда возвратиться,
Чем здесь обесчещенным мне наживать тебе благо!

Ему отвечает владыка мужей Агамемнон:

— Беги, если хочешь, держать твою душу не будем,
Молить оставаться за ради меня и ахейцев.
Они чтут меня, еще больше чтут мудрого Зевса.
А ты — ненавистнейший мне из царей, им вскормленных!
Тебе все, что нужно, — раздоры, разбои, разлады.
Ты очень могуч и силен — это божий подарок.
Так вот, отправляйся домой с ним, со всем своим скарбом.
Над мирмидонянами властвуй в углу своем, Фтии.
Мне гнев твой совсем не мешает сказать тебе вот что:
Раз я отдаю Аполлону свою Хрисеиду
И сам отправляю ее с кораблем и командой,
Хочу заменить ее тут же твоей Брисеидой,
Забрав ее прям из палатки твоей, чтобы знал ты,
Насколько я лучше тебя и сильнее, и больше.
Не смел бы равняться со мною пред всеми открыто!

Сказал он так прямо Ахиллу, и в сыне Пелея,
За волосом черным в груди Ахиллесовой, сердце
Решало, что делать: вытаскивать меч, не гадая,
Рассеять вокруг Агамемнона всех и убить пса,
Иль все-таки гнев усмирить и себя успокоить…
Пока он из ножен вытаскивал в скачущих мыслях
Великий свой меч, к нему с неба спустилась Афина.
Ее ниспослала с небес белорукая Гера,
Поскольку обоих ахейцев она почитала.

Афина Ахилла схватила за светлые кудри,
За спину зашла, никому из других не открывшись.
Ахилл обернулся в своем изумлении тут же,
Афину Палладу узнал по очам ее грозным
И молвил Афине, слова для нее подбирая:

— Зачем ты явилась сюда, дочь всевышнего Зевса?
Затем ли, чтоб только увидеть надменность Атрида?
В последний, быть может, и раз, ведь скажу тебе честно:
Он спесью своей заслужил себе царство Аида.

Афина ему светлоглазая так отвечает:

— Явилась Афина, чтоб ярость твою успокоить.
Послала к тебе, Ахиллес, белорукая Гера.
Она одинаково любит тебя и Атрида
И хочет, чтоб ты не выхватывал меч свой великий.
Словами же, как только можешь, ругайся без меры.
И знай, я скажу тебе, просто доверься, Афине:
Когда-нибудь втрое получишь даров от Атрида.
Обида с лихвою окупится, слушай богиню.

Ахилл быстроногий ответил Афине Палладе:

— Никак не могу я ослушаться вашего слова.
Душа моя гневом пылает, но боги услышат
Того лишь, кто им повинуется без оговорок!

Сказал так и руку с серебряной снял рукояти,
И меч его в ножнах остался, послушный решенью.
Афина же, дело уладив, вернулась на небо,
К Олимпу эгидодержавного грозного Зевса.

Ахилл же словами продолжил бросаться в Атрида,
Ругать его гневно при всех, своих сил не жалея:

— Глаза твои пьяные, пес, сердце трепетной лани!
Когда ты в бою был с ахейцем простым в одном строе?
Ходил ли в засаду ты с лучшим из нас хоть когда-то?
Ты смерти боишься и духа в себе не находишь.
Зато ты горазд здесь по лагерю рыскать лисою,
Дары отнимать у того, кто перечит Атриду.
За наш счет живешь, подчиняя затравленных греков.
Иначе давно бы ты, пес, перестал оскорблять нас.
Но я тебе вот что скажу, поклянусь перед всеми
Вот этим вот жезлом, которому веток и листьев
Не дать новых больше с тех пор, как он ствол свой покинул,
И не зеленеть на нем листьям, он медью обложен.
Он точно такой же, как те, что в судах наши судьи
В руках своих держат, когда судят именем Зевса.
Настолько великою будет тебе моя клятва:
Придет время — я вам понадоблюсь так, как не прежде.
Никто не поможет тебе, Агамемнон, в сраженьях.
Падут от рук Гектора многие славные греки.
А ты будешь горько жалеть, свою душу терзая,
Что лучшему воину ты не воздал должной чести!

Сказал так Ахилл и своим медным жезлом о землю
Ударил — и скрипнули гвозди на нем золотые.
Напротив него Агамемнон пылал темным гневом.

Вскочил тогда сладкоречивый царь Пилоса Нестор.
Он так говорить умел, будто густой сладкий мед лил.
Из тех, кто при нем жил, уже целиком жизнь прожили
В божественном Пилосе два поколенья пилосцев.
Над третьим коленом он царствовал, Нестор премудрый.
И вот обратился к собранию он с чистым сердцем:

— Великая скорбь постигает ахейскую землю!
Нет радости больше Приаму за стенами Трои
И детям его, всем троянцам, нет радости больше,
Как только узнать, что поссорились вы меж собою!
Вы — первые среди данайцев в совете и битве.
Прислушайтесь оба ко мне, ведь вы оба моложе!
Ведь я видел тех, кто получше вас был много раньше,
И те меня не презирали, общались со мною.
Такие уж были, которых теперь и не будет!
Лапифы — народ фессалийский — исполнен героев:
Дриант, Пирифой, Полифем и Кеней, и Эксадий,
Тесей, сын Эгея, бессмертным подобные люди!
Сильнейшие из всех рожденных тогда в наших землях.
И бились с сильнейшими в битвах, покрытых легендой,
С кентаврами горными — всех их тогда истребили.
С такими людьми я общался, из Пилоса выйдя,
Из дальней моей стороны шел по их приглашенью,
И с ними сражался! Сражался я рядом с такими,
С которыми нынешним вам никогда не сравниться!
Они были чутки к советам моим и послушны.
И вы меня слушайтесь — это вам будет на пользу!
Вот ты, Агамемнон, оставь Брисеиду Ахиллу.
Ты храбр, но оставь Ахиллесу награду ахейцев.
А ты, сын Пелея, в желании спора раскайся.
С ахейским царем не тебе силой мериться, ибо
Он скипетр носит от Зевса дарованной власти.
Ты очень силен, ты рожден от богини Фетиды,
Атрид же во власти — он властвует целым народом!
Смирить перед ним гнев, Ахилл, я тебя призываю.
И ты, Агамемнон, не гневайся против Ахилла.
Он в этой войне для ахейцев надежда с опорой!

Ответил Атрид тому сладкоречивому мужу:

— Ты все справедливо подметил собранию, старец.
Но, видишь ли, славный Ахилл хочет быть над другими.
Он хочет быть выше царей, быть над всеми царями.
Он хочет приказывать всем — только это напрасно.
Его сильным воином сделали вечные боги,
А он уж решил, что мы будем терпеть оскорбленья…

Атрида Ахилл прерывает, не выдержав речи:

— Я трусом ничтожным считал бы себя, Агамемнон,
Когда бы тебе в каждом слове я делал уступки!
Другим ты приказывай, властвуй себе над другими,
А я тебя слушать не буду, Атреева сына.
Я просто еще раз скажу тебе так, чтоб ты понял:
Сражаться и биться за деву свою я не стану,
Не буду ни с кем, раз берете назад, что вы дали.
Но то, что уже на моих кораблях, то не тронешь.
Оттуда никто ничего не возьмет против воли!
А или попробуй, чтоб ты и другие узнали,
Как темная кровь твоя хлещет из раны копейной…

И так, не кончая, они продолжали ругаться.
Поднялись и всех распустили с собранья ахейцев.
Ахилл устранился к своим кораблям и палаткам.
С Патроклом в компании шел он к себе и с другими.
Атрид же свой быстрый корабль в море вытащил спешно,
Гребцов в него двадцать мужей отобрал, гекатомбу
Загнал на корабль и возвел на него Хрисеиду.
А кормчим корабль тот повел Одиссей хитроумный.
Поплыли они, пролагая свой путь сквозь пучину.
Атрид же велел всем ахейцам принять омовенье,
Очистить от скверны тела, нечистоты слить в море.
А после они принесли много жертв Аполлону,
Быков жирнобоких и коз безустанно сжигали.
И жертвенный запах кружился в дыму, поднимаясь
На всем берегу. Агамемнон вернулся к угрозам.

Атрид не забыл, чем Ахиллу грозил он недавно.
Талфибия вызвал к себе и еще Еврибата,
Глашатых своих расторопных, не медля, позвал он:

— Ступайте к палатке Ахилла, Пелеева сына,
Ведите за руки сюда мне его Брисеиду.
А если случится упорство, приду я с другими.
Так хуже всем будет, но будет в итоге по-моему!

Атрид произнес и отправил своих слуг к Ахиллу.
Пошли они нехотя вдоль беспокойного моря.
Пришли в лагерь мирмидонян и искали царя их.
Нашли его возле шатра, с кораблем рядом черным.
Узнал их Ахилл и без радости, холодно встретил.
Стояли гонцы, холодея, перед Ахиллесом,
И слова не молвили рядом с царем, ждали только.
Он сам им сказал, догадавшись, зачем их послали:

— Не надо бояться вам, радуйтесь, вестники Зевса.
Приблизьтесь, не ваша вина предо мной, а Атрида.
Ведь он же послал вас сюда увести Брисеиду.
Патрокл божественный, выведи нам сюда деву.
Отдай им, и пусть уведут. Я скажу перед всеми
Богами блаженными, смертными рядом со мною
И перед царем в лице слуг его двух расторопных:
Когда-то понадоблюсь вам, чтоб спасти ваши души.
Поистине, сходит с ума он в безудержном гневе.
Не думает он наперед и о прошлом не судит.
Опомнится только, когда будут биться у моря!

Окончил. Патрокл послушался милого друга
И вывел прекрасную пленницу вон из палатки.
Гонцам передал, и пошли они к общему стану.
Невольница шла неохотно, меж ними ступая.

Ахилл зарыдал и присел одиноко у моря.
Простер к нему руки, к седому морскому простору,
Молился так матери, нимфе морской, он Фетиде:

— О, мать моя, ты родила меня недолговечным,
Но чести богов олимпийских я все же достоин!
За что меня Зевс-громовержец так не почитает?
Обидел меня Агамемнон, лишил моей чести,
Отнял у меня и себе забрал он Брисеиду!

Так он говорил, и Фетида услышала сына.
Она у дна моря с отцом своим дни проводила.
Стремительно, словно туман, она вышла из моря
И села перед Ахиллесом, роняющим слезы.
Погладила сына рукой и сказала Ахиллу:

— Какая беда, сын мой, стала причиной несчастья?
Скажи, не тая мне, со всем мы с тобой разберемся.

И ей, беспрерывно стеная, Ахилл отвечает:

— Ведь знаешь сама ты, чего ж мне опять повторяться.
Ходили на Фивы, где царствовал сам Ээтион.
Разрушили город, сюда перебрались с добычей
И здесь всем на радость ее разделили ахейцы.
Атриду отдали прекрасных примет Хрисеиду.
А Хрис оказался жрецом самого Аполлона.
Пришел к кораблям прямо меднодоспешных ахейцев
Просить отпустить к нему дочь за бесчисленный выкуп,
С венком Аполлона на жезле своем подошел к ним.
Молил всех старик и особо молил двух ахейцев:
Царя Агамемнона, брата его Менелая.
Простые ахейцы прислушались к голосу Хриса,
Решили почтить Аполлона, принять его выкуп.
Но царь Агамемнон озлобился, слушая просьбу,
И выгнал жреца, не жалея ему слов тяжелых.
Тогда жрец пошел и во гневе взмолил к Аполлону,
И Феб лучезарный услышал молитву и внял ей.
Послал он на лагерь аргосцев ужасные стрелы,
И стали косить они войско ахейцев бесславно.
Один за другим зажигались костры под телами.
А наш прорицатель открыл нам, что злит дальновержца.
Я первым призвал всех умилостивить Аполлона.
Атрид же во гневе своем на собранье поднялся
И мне угрожал, и угрозу свою он исполнил.
Теперь Хрисеиду ахейцы везут через море
Отцу ее вместе с дарованным для Аполлона.
А вместо нее он забрал у меня Брисеиду.
Вот только ее увели у меня из палатки.
Прошу, если можешь, вступись, защити, умоляю.
Пойди на Олимп и взмолись перед Зевсом за сына.
Возможно, ты словом иль делом была ему милой.
Я слышал, как в детстве не раз ты отцу говорила
О том, как спасла Крониона — могучего Зевса.
Одна из бессмертных смогла отвратить его гибель,
Когда остальные вязали его на Олимпе.
Там был Посейдон, была Гера, Афина Паллада.
Но ты, появившись, богиня, спасла Крониона,
Призвав Эгеона сторукого Зевсу на помощь.
Он так меж людьми, Бриареем зовут его боги.
Он силой своей превосходит отца — бога неба.
Он сел рядом с Зевсом, затмив все вокруг своей силой,
И боги его убоялись, не тронули Зевса.
Об этом напомни ему, рядом сядь, у коленей.
Ну, может, захочет помочь он троянцам военной удачей.
Пускай они греков прижмут к кораблям этим черным.
Пускай убивают, чтоб поняли вместе с царем их,
С царем Агамемноном, сыном аргосца Атрея,
Как были слепы, когда лучших среди них не чтили!

Фетида ему говорила, расстроенно, плача:

— Растила тебя неужели, дитя, для несчастья?
Ах, если б ты был бы теперь и без слез, и без горя.
И так ведь твой век скоротечен, удел твой недолгий.
Не так много времени есть у тебя и для счастья.
Зачем родила я на злую судьбу тебя только?
Я просьбу твою отнесу за тебя громовержцу.
Сама отнесу на Олимп — вдруг откликнется Зевс нам?
Но ты теперь тут оставайся, на береге моря
И гнев свой лелей, и на битвы поглядывай косо.
Поскольку вчера еще Зевс удалился с богами
На пир к Океану, к любимым ему эфиопам.
Оттуда теперь на двенадцатый день он вернется.
Тогда я пойду в его меднопорожный дом светлый,
Колени его обниму, убеждая послушать.

Закончила так и ушла снова в синее море,
Оставив Ахилла во гневе сидеть, полыхая
За то, что отняли ему дорогую награду.

Тем временем в Хрис Одиссей прибыл с жертвенным даром.
В глубокую гавань завел он корабль ахейцев.
Спустили они и сложили иструженный парус.
И мачту, ослабив крепленья, сложили у борта.
На веслах дошли до стоянки и бросили якорь.
Канаты с кормы привязали и стали спускаться:
Сначала сошли они сами на берег у Хриса,
Потом для услад Аполлона свели гекатомбу.

А после сама Хрисеида спустилась на берег.
Ее Одиссей привел сам к алтарю Аполлона,
Вложил ее в руки отцу и к нему обратился:

— О, Хрис! Агамемнон меня сюда морем отправил,
Чтобы я тебе дочь возвратил и дары привез Фебу.
Хотим мы умилостивить дальновержного бога,
Который наслал на данайцев невиданных бедствий!

С такими речами вручил Одиссей Хрисеиду.

И Хрис ее принял, и быстро они гекатомбу
Расставили вкруг алтаря лучезарного Феба.
Омыли пред жертвою руки и зерна ячменя
Бросали в огонь. Жрец, воздев руки к небу, взмолился:

— Услышь меня, о сребролукий правитель над Хрисом,
Над Киллой и остров Тенедос в божественной власти!
Ты прежде услышал молитвы мои, лучезарный!
Ты внял моим просьбам, пустил свои стрелы в данайцев!
Теперь я прошу тебя снова, исполни желанье:
Прошу, отврати от данайцев постыдную гибель!

Он так говорил — и опять Аполлон его слышал.
Они же ячменные зерна бросали на туши,
И резали их, и сдирали с них толстые шкуры.
Затем вырезали им бедра и, жиром покрыв их,
Еще клали мяса сырого вторым верхним слоем
И жгли на дровах. Хрис вино подливал неустанно.
Стояли, держа пятиножные вертелы рядом,
С ним юноши. После того, как сгорело все мясо,
Разрезали туши, на вертела их насадили,
Зажарили тщательно, с вертелов сняли горячих.
И после того, как окончился труд их достойный,
Они пировали — ни в чем их душа не нуждалась!
Когда же наелись они и напились изрядно,
Наполнили юноши чаши вином и водою,
По кубкам разлили и всем разнесли эти кубки.
И так целый день они милости бога просили.
Ахейские юноши хором пеан распевали,
И с радостью Феб лучезарный внимал их пеану!

Когда солнце скрылось и тьма опустилась на берег,
Заснули они у канатов своих корабельных.
И с розовоперстой зарею на утро поднявшись,
Отправились к стану ахейцев назад к Илиону.
Попутного ветра послал Аполлон им в дорогу.
И подняли мачту и парус на ней распустили.
Надул его ветер, расправил к углам белый парус.
О нос корабля разбивались багряные волны.
Он несся по ним, пролагая свой путь через море.
Так прибыли скоро к широкому стану ахейцев.
На сушу стащили свой черный блестящий корабль,
Подняли достаточно, длинные вбили подпорки
И спать разошлись по шатрам по всему побережью.

Но внук всемогущего Зевса, Пелеем рожденный,
Ахилл быстроногий, во гневе своем восседая,
Ни с кем не общаясь, под стены с копьем не ступая,
Сидел у своих кораблей, истощал свое сердце,
Тоскуя по битвам и грозному кличу ахейцев.

И вот наступил день двенадцатый с дня его плача.
Тогда на Олимпе собрались небесные боги,
Ведомые Зевсом. Фетида пришла к ним с прошеньем.
Она поднялась из волны беспокойного моря,
С зарею взошла на великое небо Олимпа,
Нашла дальнозоркого Зевса отдельно сидящим
На самой высокой вершине из всех гор Олимпа.
И села пред ним, обхватила рукою колени,
Другой его за подбородок взяла и просила
Великого Кроноса сына, могучего Зевса:

— Отец наш, когда либо если тебе помогала
Одна из бессмертных я словом своим или делом,
Исполни мне просьбу, почти обреченного сына,
Средь первых погибнуть, которого царь Агамемнон
Теперь обесчестил, отняв и присвоив награду.
Почти его, Зевс, Промыслитель, небесный владыка.
Троянцы данайцев сильнее пусть будут, покуда
Они не почтут, не признают пока Ахиллеса!

Фетида сказала так. Зевс ничего не ответил,
Но молча и долго сидел грозных туч повелитель.
Фетида же рук не снимая спросила повторно:

— Кивни мне, сын Кроноса, ясно дай знать мне решенье.
Нет страха в тебе — откажи ясно мне, если хочешь.
Тогда я пойму, что считаюсь бесчестнейшей Зевсом!

И сильно встревоженный Зевс ей ответил, страдая:

— На горькое дело меня, на вражду подстрекаешь
С женой моей Герой, которая это не спустит.
Она ведь и так укоряет меня больше многих
Бессмертных богов, что я больше стою за троянцев.
Уйди, чтоб она не заметила рядом тебя тут,
А я позабочусь, чтоб все как и надо свершилось.
Кивну тебе просто, чтоб ты мне поверила, Зевсу.
Кивок мой и есть величайшая клятва бессмертным,
Залог — ибо слово мое непреложно, не ложно.
И если кивну, то исполнится так ли, иначе!

Сказал и кивнул Зевс бровями тяжелыми нимфе.
Нетленные кудри его по плечам всколыхнулись,
Затрясся великий Олимп под божественной волей.

На том порешили они и расстались друг с другом.
Фетида с Олимпа вернулась в глубокое море.
А Зевс возвратился домой, и при виде владыки
Все встали, не смея не встать перед Кроноса сыном,
И ждали, когда он войдет и займет свое место.

Воссел на престол Зевс, и сразу к нему обратилась
С язвительной речью жена, белорукая Гера.
Она заприметила, как к ее мужу Фетида
С какою-то просьбой, колени обняв, подступалась:

— И кто из коварных богов к тебе, Зевс, обращался?
Ты любишь вдали от меня находясь, потихоньку
О чем-то раздумывать и размышлять в одиночку.
Ни разу со мной не хотел ты ничем поделиться!

Отец и мужей и богов, Зевс ответил ей хмуро:

— Не жди, что узнаешь ты все мои речи, супруга.
Они тяжелы и жене моей будут чудесной.
Но, что подобает услышать тебе, того прежде
Никто из богов или смертных тебя не узнает!
А что я желаю помыслить отдельно от прочих,
Того не выспрашивай и не выведывай цепко!

Ему волоокая Гера тогда отвечала:

— Ужаснейший Кроноса сын, что ты только сказал мне?
И прежде расспросами я тебе не докучала.
Никто не мешает тебе замышлять, что ты хочешь.
Я только боюсь, чтоб тебя ни к чему не склонила
Фетида, дочь старца морского и мать Ахиллеса.
Ведь утром еще обнимала она твои ноги,
И ты ей кивнул — это значит, почтишь ты Ахилла,
Погубишь несметно у стен Илиона ахейцев!

Ей тучегонитель-супруг отвечал раздраженно:

— Как часто верны и подробны твои подозренья!
Но сделать тебе все равно ничего не удастся.
Лишь сердце мое очерствеет тебе же на горе.
И если тебе все равно, то и мне будь как будет.
Но молча сиди и, как все, так и ты повинуйся!
Иначе тебе не помогут все боги Олимпа,
Когда я приближусь и руки мои ты узнаешь!

Сказал он — и стихла в испуге владычица Гера.
И села, смирив свое сердце, пред властным супругом.
А боги встревожились в доме большом громовержца.

Гефест, бог огня и кузнечных мехов, первый начал.
Сказал своей матери Гере смиренное слово:

— Поистине горестным будет для всех, если оба
Рассоритесь вы из-за смертных, бессмертных пугая.
Поднимется шум на Олимпе, и вовсе от пира
Не будет нам радости — худшее будет заменой.
Хоть ты и слывешь среди нас самой мудрой, послушай:
Отцу угоди, не перечь ему, будь ему милой,
Чтоб он не корил нас и пир наш честной продолжался.
Ведь если захочет наш общий отец-громовержец,
Он каждого сбросит — ведь много сильней он любого.
А ты подойдешь к нему с ласковым словом, и тотчас
Он будет к нам милостив всем, кто живет на Олимпе.

Так молвил Гефест и вскочил к ней с двуручною чашей,
Которую матери в руки вложил волоокой:

— Терпи, моя милая мать, как бы ни было горько,
Чтоб я не увидел тебя вдруг своими глазами
Низвергнутой Зевсом-отцом нашим. И не смогу я
Помочь тебе — ведь не по силам мне с Зевсом бороться.
Ведь было уже, когда я тебе рвался на помощь:
Он за ногу бросил меня — я летел от порога.
Весь день пролетел вместе с солнцем, уже заходящим.
Упал я на Лемносе с маленькой толикой духа.
Меня синтияне на острове том подобрали.

Ему улыбнулась в ответ белорукая Гера.
С улыбкой она принимала из рук его чашу.
А он продолжал обходить всех пирующих вправо
И всем разливал из смесительной чаши нектара.
И смех не могли удержать поднебесные боги
При виде спешащего с чашей по дому Гефеста.
Весь день пировали — и солнце к закату катилось.
Ни в чем не нуждалась душа на пиру олимпийском.
Формингу держал Аполлон и играл на ней чудно,
А музы, сменяя друг друга, под тон ее пели.

Когда же взошло снова яркое красное солнце,
Они разошлись отдыхать по домам своим божьим.
Для каждого дом свой построил Гефест хромоногий
Искусным своим разуменьем кузнечного дела.
И Зевс-громовержец пошел к поднебесному ложу,
Где часто его сладкий сон настигал на Олимпе.
Он лег, и с ним рядом легла златотронная Гера.