Мир рассыпался мелом

Мир рассыпался мелом, изъеденный бледной тоской,
Горизонт занавешен тяжелой, немой пеленой.
Я забыл, как дышать, как входить в этот день ледяной,
Где реальность дрожит, словно призрак, за каждой стеной.
Пальцы ищут опору — и находят фаянсовый край,
В нем клокочет густой, непроглядный и сонный край.
Как щелчок выключателя в склепе заброшенных лет.
Эта горечь — не яд, это жесткий, карающий свет.
Она жалит язык, выжигая на нем немоту,
Возвращая из бездны обратно мою наготу.
Это терпкое «помни»: ты здесь, ты еще не остыл,
Даже если в груди только пепел и крошево крыл.
Я смотрю, как за окнами тонет в тумане проспект,
Где у каждого тени — изношенный, рваный аспект.
Но во мне пробуждается корень, тяжелый и злой,
Он пронзает сознанье своей обжигающей мглой.
Эта горечь честнее, чем тысячи сладостных слов,
Она рубит канаты моих нерешительных снов.
Слишком древний, невольничий ритм.
Кофе — старый палач, что читает по нервам псалом.
Я чувствую, как оживает застывший излом,
Как по венам течет не вода, а расплавленный хром.
Жизнь не пахнет цветами, когда ты у края стоял, —
Она пахнет поджаренным зерном и звоном пиал.
Пусть осядет на дне этот вязкий, густой шоколад,
Я выхожу из тени, не глядя украдкой назад.
Горечь держит меня за плечо, не давая упасть,
В этой чашке — моя воскрешенная, дикая страсть.
Мир окрасился вновь. Пусть он горек, но он — настоящий.
Я иду. Я живу. Я — в огне, эту горечь пьющий.